Я покидал Лондон, снабженный двумя рекомендациями, имевшими, как мне тогда казалось, совсем разную ценность. Первая от д-ра Кларка для проф. Рабе, преподававшего гомеопатию в университетской клинике Нью-Йорка, а вторая от д-ра Вира для простого частнопрактикующего врача д-ра Остина.

Чтобы пересечь Атлантический океан в те времена нам потребовалось две недели. Это был небольшой американский корабль в 14 тыс. тонн водоизмещения под названием "Святой Павел". Я всегда тяжело переносил укачивание и ощутил его, как только моя нога ступила на борт. Я делил каюту с финским пастором, прирожденным эквилибристом. До сих пор с улыбкой вспоминаю, как он, бреясь, вальсировал перед зеркалом, умудряясь при этом не порезаться, несмотря на то, что пол ходил ходуном; при этом мое головокружение только усиливалось, когда я смотрел на его балансирование. По прибытии в Нью-Йорк я был скорее мертв, чем жив, и еще восемь дней не мог прийти в себя, ощущая качку как на корабле. Никогда не забуду это путешествие. На корабле было шесть турбин, но из-за нехватки угля, вызванной забастовкой в порту, турбины не работали все одновременно, поэтому вместо шести дней мы плыли четырнадцать.

Я прибыл в Америку, преследуя тройную цель. Прежде всего, я хотел пообщаться с проф. Кентом, считавшимся лучшим американским гомеопатом, увидеть большие университетские центры, где по-настоящему учили гомеопатии, и, конечно же, собрать материал для будущей докторской диссертации, которая должна была называться "Законы и принципы гомеопатии: что они дают современной медицине". "Какая самонадеянность! — воскликнул мой женевский профессор аллопатии. — Как будто гомеопатия может что-то дать медицине!" Несмотря на этот холодный душ, я отправился в путь и, приехав в Нью-Йорк, сразу же отправился во Флауэр-госпиталь, где читался регулярный курс гомеопатии. Я был очень дружелюбно принят проф. Рабе, который рекомендовал меня двум своим коллегам Симонсону и Дирборну (написавшему большую книгу по дерматологии с гомеопатической терапией). Несколько дней я посещал студенческие лекции, проходившие в таких громадных амфитеатрах, что если не сидеть совсем близко, необходимо было иметь бинокль, чтобы рассматривать пациентов.

Я часто вспоминаю этот курс проф. Рабе. Однажды в аудиторию привезли больного на кровати, чтобы обсудить назначения. Это был случай Ignatia. После быстрого обоснования назначения профессор немного рассказал об этом лекарстве, потом он кратко обрисовал Kali carbonicum, Kali bichromicum, Ipeca, Glonoinum и т. д., то есть привел краткую Материю медику пяти или шести препаратов за три четверти часа; с таким же успехом всякий мог бы прочитать об этом в любом гомеопатическом учебнике. Войдя в аудиторию, профессор раздал всем присутствующим по две маленькие гранулы, чтобы провести так называемый прувинг. После лекции он спросил: "Что вы чувствуете?" Никто ничего не чувствовал, и это был очень печальный результат. Однако двое студентов подняли руки и сказали, что в начале лекции после приема гранул испытали очень сильные разрывающие головные боли, и в течение лекции эта боль стала постепенно уменьшаться. Профессор объявил, что дал Glonoinum во втором сотенном разведении, это лекарство вызывает и излечивает подобного рода головные боли. Должен сказать, что это произвело на меня большое впечатление.

Я сразу пошел в кабинет д-ра Рабе, который, как оказалось, был двоюродным братом проф. Рабе из Берлина, и был очень тепло принят. Это был маленький человечек, абсолютно лысый, очень аккуратный, он показался мне чрезмерно систематичным, что соответствовало и его внешнему виду. Он показал мне свою картотеку больных, содержащуюся в идеальном порядке, и объяснил, как ведет опрос и учет пациентов. Д-р Симонсон принял меня примерно так же, это был полноватый человек, немного угрюмый, и, когда я захотел задать ему разные вопросы, сказал: "Вам не нужно ничего другого, кроме как практиковаться в нашей клинике, где я буду искренне рад видеть вас каждое утро". Д-р Дирборн, тоже очень занятой, сделал мне аналогичное предложение. Замечу, что эти курсы проходили на основе демонстраций пациентов с последующими долгими клиническими и диагностическими обсуждениями, как и в наших госпиталях, но разница была в том, что в заключение шли дебаты о наиболее подходящих гомеопатических лекарствах, а эта часть была у нас — во всяком случае там, где я учился, — почти не представлена. Но здесь было слишком много студентов, что мне крайне не нравилось; более того, самая важная для меня гомеопатическая часть была весьма общей и поверхностной.

В этой ситуации я решил воспользоваться второй рекомендацией, которую дал мне д-р Вир, но, признаюсь, что сделал это без энтузиазма. Что мне может дать обычный частнопрактикующий врач, пусть даже и личный врач Джона Рокфеллера-старшего? Забавно, что это был уже третий Джон, после Джона Кларка и Джона Вира.

После обмена письмами я получил приглашение посетить его дом на 59-й улице около Центрального парка, он жил на 9-м этаже, если я правильно помню. Я позвонил, и мне открыл большой человек со светлыми волосами, голубыми глазами и орлиным носом (он был потомком американских индейцев), мягким голосом и радушными манерами. Он сам встретил меня, и это было очень по-американски, потому что он сам готовил завтрак и чистил себе обувь, а служанка Бетти приходила лишь в 10 часов, чтобы убрать в доме и приготовить обед, а потом уходила в 15 часов как королева, но не забывая получить оплату.

Он отвел меня в довольно маленький кабинет с двумя креслами-качалками, и это лишний раз напомнило мне, что в этой стране сочетаются комфорт и нонкоформизм. Я показал ему рекомендательное письмо д-ра Вира, на что он одобрительно закивал головой, а я набрался духу заявить, что приехал познакомиться с д-ром Кентом, но не знаю его адреса. На это он смущенно ответил: "Увы, д-р Кент умер почти шесть лет назад". Почему же никто не сказал мне об этом ни слова в Англии? Я опечалился. К счастью, я тут же узнал, что д-р Остин был одним из любимых учеников Кента. Значит, мне повезло, и я пришел по верному адресу. Он добавил:

— Можно ли и мне задать вам вопрос?

— Конечно!