ДОКЛАД, ПРОЧИТАННЫЙ ПЕРЕД БРИТАНСКИМ ГОМЕОПАТИЧЕСКИМ ОБЩЕСТВОМ 2 ИЮНЯ 1887 ГОДА

Прежде всего мы должны ясно осознавать и твердо помнить по отношению к действиям лекарственных веществ тот факт, что, в сущности, мы ровно ничего о них не знаем. Мы знаем, что известные результаты последуют за введением в человеческое тело известного лекарственного вещества, но почему последуют именно те результаты, а не другие, нам неизвестно. Совершенно возможно принять видимые нами результаты и, смотря по ним, назвать лекарство "возбуждающим" или "угнетающим" тот или иной орган, но поступая так, мы только констатируем явление и нисколько не объясняем существенного действия лекарства. Названия же только лишняя обуза, и без них гораздо лучше. Когда мы говорим, что Opiumпроизводит сон и замедляет все выделения, исключая выделения кожи, мы говорим совершенно понятно; когда же мы называем Opium наркотическим средством, возбуждающим действие кожи и угнетающим действие всех других выделяющих органов, мы только говорим то же самое, но языком не столь понятным. Мы ввели в употребление множество слов, которым придается больше значения, чем они на самом деле имеют, и которые очень часто вводят в заблуждение и того, кто их употребляет, и того, кто их слышит. Каким образом Opium производит сон, мы не знаем по той простой причине, что мы не знаем, что такое сон. Если мы назовем Орium "наркотическим" средством, мы не станем от этого ни на йоту умнее, наоборот. М. Thomas Diaforus в комедии Мольера дал своим экзаменаторам единственный ответ, какой возможно было дать, когда на вопрос, почему Оpium производит сон, ответил: "Quаre est in eo virtus dormitiva", "потому что в нем есть снотворная сила". Как объяснение ответ забавен. Если бы он сказал: "Потому что Орium — наркотическое средство", ответ его не показался бы никому забавным, и был бы принят за серьезный научный ответ. В сущности же последний гораздо более достоин осмеяния, он не лучше первого объясняет, почему Орium производит сон, но передан в научной форме, и "сами избранные" введены им в заблуждение.

Научный ум по своей природе всегда ищет причину — те силы и действия, который производят явление. Для него недостаточно любоваться красотой неба, он должен знать также, что означают все движения небесных тел; для него недостаточно знать, что одна звезда превосходит другую по своему великолепию — он должен знать, почему. Результатом такого упорного доискивания причин является современная астрономия, созданная поколениями философов. Астрономия создалась посредством тщательного наблюдения над явлениями и глубокого размышления о тех фактах, которые дало наблюдение.

Подобное же стремление существует и у людей, изучающих медицину и ту часть ее, которая относится к действиям лекарственных веществ. Недостаточно знать, что Орium производит сон; мы хотим еще знать, почему и каким образом он это делает; это неизбежно, и так и должно быть. Возможно ли получить желанные ответы, это другой вопрос; мы должны идти путем науки и допытываться.

Вернемся к нашему примеру. Современный астроном, благодаря исследованиям своих предшественников, может проследить пути звезд; он может точно определить вид неба в любой будущий момент; определит вес звезд и расстояние между ними; он может даже сказать, из чего они состоят. Но далее этого он идти не может. Он утверждает, что существует сила, благодаря которой все звезды держатся на своих местах и идут каждая своим путем. Он не может сказать, что это за сила. Он может измерить действие ее и назвать ее по этим действиям, но о сущности ее он ничего не знает. Он должен довольствоваться тем, что приметил явление, остальное же для него покрыто мраком. Если он назовет силу, которая в этом случае действует, силой тяготения, и дав ей это название и объявив, что эта-то сила тяготения и есть причина всех явлений, будет утешать себя мыслью, что прибавил кое-что к нашим познаниям, то он будет похож на тех из нашей профессии, которые думают, что объяснили действие лекарственного вещества, когда сказали, что оно производит "возбуждение". Слово "возбуждение", как и слово "тяготение", выражает известное явление, но нисколько не объясняет ту силу, которая производит его.

Необходимо во всех научных исследованиях ясно видеть перед собой тот предел, до которого могут дойти наши изыскания, и также сознавать, в каком направлении успех невозможен. Мы должны подвигаться вперед, уверившись вполне в каждом предыдущем шаге: мы должны знать природу того материала, над которым мы работаем, и иметь ясное понятие о том, что мы можем извлечь из него. При начале изучения действий лекарственных веществе следует помнить несколько важных пунктов.

Мы имеем два фактора: с одной стороны лекарство, с другой — человеческий организм. Прежде всего спросим, есть ли что-либо в лекарственном веществе, растении или минерале, что могло бы заставить нас предположить, что оно способно оказывать ядовитое или врачебное действие на человека? Есть ли что-либо в его ботанических или физических свойствах, что навело бы на мысль, что оно имеет какое-либо отношение к физиологии человека? Положительно, нет. Соотношение между растениями и минералами и человеческим организмом есть факт, доказанный опытом, и факт, который не мог бы быть доказан никаким другим путем. Почему это соотношение существует, мы не можем сказать, и было бы бесполезно пытаться это объяснить. Мы принимаем факт, и он служит нам первой ступенью для дальнейших исследований.

Итак, мы знаем, что существуете соотношение между лекарственными веществами и человеческим организмом. На вопрос "почему?" ответа нет, и дальнейшие изыскания встречают преграду. Спросим теперь "как?" Как действуют лекарственные вещества на человеческий организм? Прежде чем мы попытаемся ответить на этот вопрос, мы должны ясно понять, что мы разумеем под словом "как?" "Как" имеет двоякое значение: "каким образом по отношению к результатам?" и "каким образом по отношению к образу действия?"

На первое "как" — какие результаты производят лекарственные вещества в человеческом организме — ответ не представляет сомнения. Тот же опыт, который открыл нам, что лекарственные вещества имеют отношение к физиологии человека, показывает нам, какие получаются результаты, когда оба приведены во взаимодействие. Другого способа нет. По опыту нам известно, что Орium производит сон, а Веlladonnа бред, и по опыту только мы знаем специальное действие каждого лекарственного вещества на человеческий организм. В этом отношении каждое лекарственное вещество имеет свой особенный характер, и сумма всех замеченных действий составит изображение каждого отдельного лекарства. Таким образом, получается ответ на первое "как?" Как действуют лекарственные вещества на человеческий организм? Они, будучи приняты, производят известные последствия, так что совокупность последствий, замеченных от приема каждого лекарственного вещества, составит отличительный характер этого лекарственного вещества.

Но что мы скажем в ответ на второе "как"? Каким образом производят лекарственные вещества свои характерные действия? Здесь мы принуждены остановиться. Мы имеем дело с живыми существами и живыми тканями, а потому, прежде чем ответить, мы должны, если будем следовать указаниям чистой науки, ответить на другой являющийся вопрос, а именно "что такое жизнь?" Нам всем известно, что это вопрос еще не разрешенный. Правда, были даваемы ответы и формулированы определения, но никто еще не решился признать свой ответ или свое определение удовлетворительным. В физиологии, как и в астрономии, мы можем идти вперед до известного пункта; мы можем записывать явления и объяснять одно явление другим, другое третьим, но наконец, и очень скоро, является предел, далее которого мы идти не можем. Как мы можем открыть силу тяготения, но не можем сказать, что это за сила по существу, так точно мы можем сделать заключение о жизни, но не знаем, что такое, в сущности, жизнь. Мы должны довольствоваться проявлением ее.

Я не отрицаю, что существуют в физиологии некоторого рода объяснения. Румянец и бледность зависят от расширения в сокращения мелких кровеносных сосудов; это же зависит опять от сокращения и ослабления мышечных элементов их стенок, или же от усиления или ослабления действия сердца; это же опять может зависеть от впечатлений, производимых различными душевными волнениями. Но при каждом шаге мы сталкиваемся с препятствием, далее которого идти не можем: какого характера то впечатление, которое вызывает ослабление кровеносных сосудов? Мы не знаем. Мы можем назвать его "ослабляющим" или "угнетающим", но слова эти не объясняют ничего, они только называют явление. И почему чувство стыда вызывает одного рода явление, а чувство страха — другого? Опять-таки мы не знаем, и названия, которые мы даем этим разным явлениям, не объясняют нам ничего. Нам только становится понятно то, что позади всех явлений есть что-то невидимое, недостигаемое, невесомое, что мы ради удобства можем назвать "сила" или "жизнь". Что такое эта "сила" или "жизнь", мы знаем только по тем ее действиям, которые доступны нашим чувствам и нашему разуму. Есть разница между амебой или белой клеточкой крови в момент, когда она перестает отзываться на все наружные влияния, и в момент до этого. Ни химик, ни физик, ни биолог не могут сказать нам, что это за различие. Все, что можно сказать, это только то, что в один момент в ней была жизнь, в другой — жизни нет. Что-то удалилось из нее; это что-то мы зовем жизнью. Мы постигаем жизнь только по ее явлениям.