Из вышесказанного видно, что при исследовании действия лекарственных веществ на живой организм мы должны ограничиться эффектом, произведенным этим веществом на жизненные явления. Мы не можем объяснять существенного действия лекарственных веществ, пока не объяснили сущности жизни, потому что получаемые явления суть результат действия и взаимодействия лекарственного вещества и живого организма. В этом результате мы видим как бы в зеркале характеристику различных лекарств. Если мы пытались ознакомиться с их характеристикой каким-либо другим путем, то действовали бы столь же умно, как если бы разбили зеркало или заглянули за него, чтобы там увидеть изображение.
Чтобы убедиться в том, как мало мы знаем, что такое жизнь, взглянем на различие между двумя науками: анатомией и физиологией. Анатомия вполне определенная наука и настолько понятна, насколько может быть понятна какая-либо наука. Она изучает строение человеческого тела, относительное положение частей его, величину, форму, вид и строение каждой части. Анатомия имеет дело с прекратившейся жизнью; она изучается на мертвом теле, на мертвых тканях; она не обращает внимания на те изменения, которые совершаются в живом теле. Совершенно правильно, что во всех школах знанию анатомии придают громадное значение. Здесь вполне возможно знание. Но введите элемент жизни. Тотчас является чудесная перемена. В тех тканях и органах, которые прежде мы могли наблюдать спокойно и описывать подробно, явился новый элемент, неуловимый для наиболее зоркого глаза, который никакое перо не может описать. Теперь все движение и изменение. Мы можем проследить несколько ступеней в этих изменениях, но затем повсюду встречаем непреодолимую преграду. И если нам удастся преодолеть преграду, казавшуюся прежде непреодолимой, мы за ней опять-таки встретим новую. Мы можем проследить пищу по тем путям, через которые она вступает в кровеносные сосуды, но мы не можем с уверенностью сказать, каким образом она обращается в крови. Мы можем усмотреть связь между отдаленными частями нервной системы и различными органами и их функциями, но мы не можем сказать, насколько одно зависит от другого. Нам может явиться мысль, что мы узнаем это, порвавши эту связь в живом существе, но чтобы сделать это, нам придется расстроить целость организма и разрушить то, что мы хотим исследовать. Учебники физиологии с их бесконечно сталкивающимися и противоречивыми теориями служат вам подтверждением этого.
Переходя от чтения сочинения по анатомии к чтению сочинения по физиологии, мы как бы переходим в иной мир. В первой науке все известно, и писатели в ней отличаются один от другого только по более или менее ясному и точному описанию того, что есть. Во второй науке вы не можете сделать шага, не встретив вопроса, на который не находите ответа. Все эти вопросы, собственно, один вопрос в бесчисленных формах, а именно "что такое жизнь?" Бесконечные споры возникали между физиологами по поводу разногласных ответов, данных на этот вопрос. Что касается до меня, то я не предвижу, каким образом когда-либо можно будет ответить на него. Можно быть уверенным, что излюбленный современный метод — изувечение живых существ — не даст ответа. Результатом подобного изувечения является только открытие не имеющих объективного существования "центров", в которые верят очень немногие, кроме тех, которые их открыли, — теории, только затемняющие дело, вместо того, чтобы разъяснить его.
Если бы физиологи довольствовались заявлением определенно известных фактов в их последовательности и соотношении и указали нам, где знание останавливается, то физиология не была бы так полна противоречивых взглядов и ниспровергнутых теорий, но физиологи не довольствуются этим. Тому, что им неизвестно, они на основании какой-либо теории дают название, которое, собственно говоря, ничего не значит, хотя звучит громко. Затем начинается спор из-за названия, и то название делается на время господствующим, чья партия торжествует. Сегодня все объясняет "архей" фон Гельмонта, завтра "управляет всем внутренний, или скрытый, духовный или нервозный человек" Бергаава, затем появляется ярлык Галлера, прекрасный простой гладкий ярлык "раздражительности", дальше идет "возбуждение нервной системы" Куллена, а потом еще "возбудительности" Брауна. Было много горячих споров по поводу этих ярлыков, а между тем, мне кажется, вы видите, что все они приводят к одному и тому же, а именно к тому, что есть что-то скрытое за всеми явлениями живой природы, чего мы не постигли и постичь не в силах, и что мы можем только наблюдать в проявлениях. Да и нет необходимости постичь все тайны нашего существа. Мы живем в мире явлений и, может быть, жизнь наша стала бы тяжелее, если бы нам удалось проникнуть в силы, скрывающиеся за этими явлениями. Несмотря на то, что мы знаем, что Земля вертится вокруг Солнца, а не Солнце вокруг Земли, мы все-таки говорим о восходе и заходе солнца, как будто действительно солнце восходит и заходит, как думали наши предки. Точно так, мне кажется, если бы мы могли разрешить тайну жизни, это не помогло бы нам бороться с болезнью. Но во всяком случае у нас есть проявления жизни, над которыми мы можем работать, и как разумные люди мы должны взяться за них и воспользоваться ими, а не гнаться за тем, чего мы не можем достать, как дети за луной. Может быть, наилучшее употребление доступных нам явлений принесет нам наиболее пользы.
Я счел нужным распространяться по поводу физиологии, потому что заблуждения физиологов в последние годы проникли в изучение действия лекарств. Возникла новая наука (мне следовало бы выразиться "псевдонаука", т. к. истинная фармакология есть та, которую основал Ганеман) — фармакология, которая есть физиология действия лекарственных веществ, или, вернее сказать, действие лекарственных веществ на физиологию животных. Это физиология живых существ, расстроенная лекарственными веществами, точно так, как патология есть физиология живых существ, расстроенная болезнью.
Современный физиолог осмеивает понятие об архее и духовном человеке; он иногда отвергает существование какой-либо нематериальной силы, скрывающейся за жизненными явлениями. Он ради удобства употребляет слово "жизненность", но придает ему значение совокупности сил, принадлежащих различным органам и тканям тела. Он того мнения, что материальная часть тела как бы развивает нематериальную. Слово "эволюция" считается достаточным объяснением всего, что таинственно. Из всего этого следует практическое заключение, что в животном организме нет ничего, что было бы невозможно человеческому уму исследовать и понять, все объяснимо, на все нужно доискиваться объяснения. Сами жизненные факты стали уже далеко не так важны, как их объяснение, причем каждый, дающий объяснение, готов без конца спорить и стоять исключительно за свое личное мнение.
Эта страсть к объяснениям находит полный простор в новой псевдонауке, фармакологии. Лекарственные вещества производят известные действия, но нам говорят, что недостаточно знать это, нужно найти объяснение. Когда мы высказываем, что следует наблюдать действия лекарств на весь организм, нам отвечают (я сам получал подобные ответы): "Действие лекарственных веществ на весь организм представляет задачу слишком сложную для нашего понимания: мы можем достигнуть определенного знания о действии лекарства только посредством экспериментального анализа". Но ведь единственное определенное знание, какое мы можем иметь о действии лекарств, есть знание их последствий, и это нам вполне доступно. Всякое знание, добытое посредством экспериментального анализа, под чем подразумевается вивисекция — разрезание животных на мелкие части и наблюдение над действием в каждой отдельной части — всякое знание такого рода есть только знание последствий лекарства плюс последствий изувечения. Фармакологи думают иначе. У них есть несколько слов, которыми они вводят в заблуждение и себя, и медицинский мир, таковы: "центры", "угнетение", "возбуждение". Слова эти не означают ничего более, как только то, что если мы чем-либо действуем на известные части, то получаются известные последствия, и, смотря по ним, мы говорим, что получилось "возбуждение" или же, если последствия другого рода, "угнетение"; "центром" же называем ту часть нервной системы, которая, по нашему мнению, принимает действие. "Возбуждение", "угнетение", "центры" есть не что иное, как термины, данные известным замеченным эффектам.
Что такое нервный центр? Доктор Лодер Брентон (Lauder Brunton) в своей книге "Рharmacology and Therapeutics", стр. 39, говорит:
Под нервными центрами мы просто разумеем группы клеточек, участвующие в исполнении известных функций.
Далее он говорит, что одна и та же группа клеточек может быть "центром" для нескольких различных функций. Одним словом, это только термин для удобства, и выражает тот факт, что существует связь между функциями известных частей нервной системы и функциями других известных частей тела. Всякие толки о "контролирующей силе" центров и о различных других их действиях не что иное, как предположение, и уж никак не "точное знание", на какое претендуют фармакологи. Итак, ясно, что термин "центр" не уяснит нам лекарственного действия, потому что, в сущности, он ничего не объясняет, а только иным образом определяет замеченные последствия от лекарств.