НОЧЬ

Сто лет тому назад врачебное искусство было погружено в непроглядный мрак. Власть темных веков, от ига которой Реформация освободила за двести лет перед тем умы в науке и совесть в нравственном мире, все еще висела черной тучей над всем, что касалось лечения больных. Ни один светлый луч не проникал в туман теорий и догадок, среди которого двигались врачи, слепо ведомые слепым преданием и слепо поклонявшиеся фетишу авторитета. Лишь изредка появлялись более смелые личности, подобно Парацельсу, решавшиеся восставать против власти тьмы, но в их попытках сокрушить заржавленные цепи авторитета — цепи, считавшиеся не позором, а славой, — они только губили самих себя. Системы лечения, основанные на призрачных теориях болезни, возникали, держались некоторое время и опять погружались в первобытную ночь. Сделаны были открытия в анатомии и физиологии, но медицинская практика от них не улучшалась. Прошло полтораста лет с тех пор, как Гарвей написал сочинение, содержащее в себе его величественную индукцию о кровообращении, — индукцию, заметим, кстати, добросовестно выведенную из анатомических наблюдений, а не из вивисекции животных, как обыкновенно полагают — и тем закончил труды Сервета, Реальда и Цезальпина, проложивших ему дорогу. Но Гарвей и не думал возражать против господствующего обычая кровопускания почти при каждой болезни, да и вообще он не предложил ни одного улучшения врачебного искусства. В такой мере осталось великое открытие Гарвея бесплодным для практики, что в следующем же поколении лейб-медик Карла II издал книгу о "мумийных квинтэссенциях", где самой невинной является квинтэссенция, приготовленная в июне или июле из "значительного количества старых жаб"¹.