ЗАРЯ
Это был самый темный час до рассвета. Как раз в это время Ганеман был занят переводом "Фармакологии" Куллена с английского на немецкий язык. Дойдя до того места в этом сочинении, где говорится о хинной корке, он не мог удовлетвориться попыткой Куллена объяснить целебные действия этого средства в перемежающейся лихорадке. У Ганемана явилась мысль, что если он испытает его на себе в здоровом состоянии, то получит какие-нибудь сведения о его действии в болезни, — и он принял обыкновенную дозу хинного порошка. По прошествии короткого времени он почувствовал приступ лихорадки, неотличимый от припадка перемежающейся лихорадки. Полагая, что это мог быть самостоятельный приступ перемежающейся лихорадки, а не результат принятого лекарства, он повторил опыт, и с тем же самым результатом. Теперь он уже более не сомневался, и точность его наблюдения подтвердилась бесчисленными опытами. Хинная корка излечивает перемежающуюся лихорадку и в то же время способна возбудить подобие этой лихорадки у здорового. Это был первый луч света, возвещавший наступление зари. Дальнейшие испытания на себе хинной корки и других лекарств показали, что это был не одиночный факт, а частный случай общего правила, что между действием лекарства на здоровом и его действием у больного существует определенное отношение, и что зная первое, можно с точностью предсказать второе.
С озарением собственного ума у Ганемана вернулись надежда и жизнь.
Непохожий на тех новейших изобретателей, которые спешат заявить публично о всякой зародившейся у них мысли, боясь, чтобы их не опередил другой, Ганеман предварительно позаботился об обеспечении полной достоверности своему открытию. Перевод Куллена был издан в 1790 г. Целых шесть лет трудился он над вопросом, прежде чем обнародовать свой знаменитый "Опыт нового приниципа", где впервые был ясно изложен гомеопатический принцип. Статья эта появилась в первом медицинском повременном издании того времени, "Журнале Гуфеланда", и имеет почти такое же отношение к врачебной практике, какое имеет статья Гарвея о движении сердца к физиологии. Сочинение Ганемана, как и следовало ожидать, возбудило много толков, но никто не подозревал в нем ереси и все признавали его оригинальность и силу. Лишь после того, как он в течение еще двадцати трех лет продолжал развивать свою систему, собрал вокруг себя ревностную дружину учеников и прибрел доверие значительного круга пациентов, его коллеги и еще более аптекари сознали опасное свойство его учения и практики и направили против него орудие темных веков — преследование.
Свет, озаривший Ганемана, распространил лучи свои вперед и назад, объяснив многое из опыта прошлого и в то же время указав на путь, по которому следует подвигаться в будущем. Во многих случаях излечения, описанных у древних авторов, как показал Ганеман, были назначаемы средства, способные возбуждать у здоровых подобные же болезненные состояния.
В "Опыте нового принципа" Ганеман формулирует свой вывод так:
Всякое сильнодействующее лекарственное средство возбуждает в человеческом теле особенного рода болезнь, и чем сильнее лекарство, тем особеннее, определеннее и сильнее бывает болезнь.Нужно подражать природе, которая иногда излечивает хроническую болезнь, возбуждая другую, и употреблять в болезни (особенно хронической), которую мы хотим излечить, лекарство способное вызывать другую весьма сходную искусственную болезнь, и первая будет излечена; similia similibus.
Положение это остается непоколебленным до настоящего времени. Его часто отрицали, его превратно толкуют, опровергнуть же его нельзя.
Ганеман теперь ступил на твердую почву фактов. Шаткость прежних систем лечения происходила от того, что они были основаны на сыпучих песках теории. Если бы Ганеман предварительно стал отыскивать предполагаемое объяснение явного факта и затем пытался создать систему на объяснении, а не на факте, то его систему постигла бы общая участь. Факты прочны, объяснения же вечно изменчивы.
Ганеман испытал на себе очень большое число лекарств, т.е. он принимал их в здоровом состоянии в полных дозах, наблюдая за производимыми ими действиями. Эти действия он записывал в порядке их появления, не пытаясь их объяснить, а просто называя их положительными действиями. Лекарства как и люди не всегда бывают вполне последовательны. Так, белладонна у некоторых вызывает обильную испарину, тогда как у других кожа от нее делается сухой. Как здравомыслящий человек Ганеман не пытался примирять эти непостоянства и не предпочитал, как делают мелкие люди, своего собственного объяснения фактам, а просто записывал оба явления как "положительные действия". Наблюдатель старой школы, заметив одно из этих действий, тотчас назвал бы лекарство потогонным (sudorificus), а другой, увидя противоположное действие, точно так же назвал бы противопотогонным (antisudorificus), и каждый остался бы уверенным, что приобрел научное понятие о действии лекарства и стал бы употреблять его, согласно данному названию, игнорируя обратные наблюдения как исключительные. Так было прежде, так поступают и теперь все, отвергающее Ганемана; отсюда путаница, господствующая в фармакологиях правоверных писателей и смущающая несчастного студента, обязанного заучивать их содержание для экзамена. Ганеман уничтожил все эти обманчивые названия, выражающие в лучшем случае лишь частичные опыты, и предоставил каждому лекарству излагать свою собственную характеристику в симптомах и изменениях, производимых им в здоровом организме, причем он сам только исполнял роль писца, записывая, так сказать, под диктовку лекарства. Поступая таким образом, Ганеман дал нам возможность узнать действительные силы и точную характеристику нескольких сот лекарственных средств, ежедневно употребляемых в гомеопатической — и аллопатической! — практике.
Когда Ганеман опубликовал свой опыт, ему было сорок два года от роду, и он пользовался высокой репутацией искусного врача (чего никто тогда и не думал отрицать). Врач, не знающий ничего, кроме лекарственных средств, собственно говоря, вовсе не врач, но врач, не умеющий применять лекарства, это человек без правой руки. Ганеман не был односторонним энтузиастом, он был образованный врач, независимо от его знания лекарств и умения ими пользоваться, а потому он во всех отношениях мог быть вождем в преобразовании важнейшего из отделов врачебного искусства — лечения больных с помощью лекарственных средств. Вопрос о действии лекарств заграждал путь ко всякому прогрессу, и пока врачебная практика оставалась непреобразованной, пока нелепые теории и громкие обманчивые названия, в которые их облекали, владычествовали над умами врачей, наступление лучшей эры было немыслимо. Теперь же, когда ему явился свет, Ганеман был вполне подготовлен приняться за великий подвиг его жизни. Не один он оплакивал тогдашнюю практику, не один он умел различать целебные силы лекарств; другие так же, как, например, фон Штерк, обладали в известной мере знанием свойств лекарственных средств и ранее Ганемана сознавали необходимость назначать их в простом виде, каждое порознь. Но до его пришествия никто не сумел выбраться из тьмы, никто не был в состоянии собрать все хорошее, признать его и отличить от массы дурного. Один он обладал гением, талантом, ученостью, верой и твердостью, необходимыми для того, чтобы воспротивиться враждебным силам и повести тех, кто пожелает, в область света, а тех, кто не хотел следовать за ним, заставить по крайней мере отказаться к от нанесения вреда, если они не хотели научиться приносить пользу.