Д-р Йост Кюнцли фон Фиммельсберг (Швейцария)
Кюнцли фон Фиммельсберг Йост(1915—1992) — известный швейцарский гомеопат, ученик и соратник Пьера Шмидта, преподаватель гомеопатии в немецкоязычном мире, один из пионеров использования Q-потенций в Европе.
После завершения медицинского образования я подал заявку на докторат, и у меня оставалось много времени, чтобы погрузиться в гомеопатию. Но где же меня могут ей правильно научить?
Госпиталь Роберта Боша в Штуттгарте в то время еще не был полностью восстановлен после многочисленных бомбардировок города и не рассматривался мною. Я отправил запрос в Ганемановский колледж и госпиталь в Филадельфии, но получил ответ, что у их нет места для a man of my experience (англ. человека моего опыта. — Прим. перев.), что было странно, потому что опыта у меня-то как раз почти и не было. Д-р Ингл из Сан-Франциско посоветовал мне обратиться к Пьеру Шмидту в Женеву.
Помню этот пасмурный декабрьский вечер, когда Пьер Шмидт принялся меня опрашивать, и попросил описать калиум карбоникум, о котором я почти ничего не знал. Я внимательно читал "Органон" и почти наизусть знал книгу Яра "Сорок лет практики", но именно про калий карбоникум ничего не смог вспомнить. После беседы Пьер Шмидт сказал: "Я смотрю, ты еще совсем желторотый!", но разрешил мне некоторое время побыть его студентом.
Мы начали с Нового года. Я должен был готовить доклады по "Лекциям по гомеопатической философии" Кента, глава за главой. Несколько раз в неделю по вечерам, с 20 до 20.30, я приходил к нему читать эти свои доклады на французском языке, а сама книга была на английском. Еще Пьер Шмидт потребовал, чтобы я как можно быстрее овладел стенографией. Я делал все, что мог! Сперва дела шли неважно, но книга мне понравилась и увлекла меня. С самой первой главы "Больной" я понял, что эта книга от корки до корки и есть самая настоящая гомеопатия. Я осознал, что все, чему раньше учился, было так поверхностно и далеко от того, к чему нас с такой настойчивостью призывал Ганеман! Теперь я переосмыслил и пересмотрел Ганемана как открывателя новых горизонтов в медицине. У меня больше не оставалось колебаний и сомнений, и я принял учение, включая все его мелкие детали. Здесь подход к больному был совсем другим, но и результаты были совсем другими. На меня произвели сильное впечатление строгие требования Ганемана и Кента. Я сын и внук врачей-гомеопатов, но эта гомеопатия была совсем другой, нежели та, которую я знал. Больше требований, но больше уверенности и выше потенции. Можно сказать, что я был охвачен подлинным энтузиазмом.
Разумеется, и мой профессор, чья слава гремела по всему земному шару, в совершенстве изучил все эти правила Кента и был очень благосклонен к моему энтузиазму. То, что поразило меня с самого начала, это обилие пациентов с весьма серьезной патологией, например, с глазными болезнями, и я видел, как они успешно излечивались. Были даже кардиологические пациенты, которых неправильно лечили препаратами наперстянки, и они чуть не отправились в мир иной. Официальная медицина основательно вдолбила нам в голову все эти схемы лечения, но мне было несложно преодолеть эти препятствия и перестроить свое мышление, потому что у меня уже был приличный "гомеопатический анамнез".
В тиши кабинета для учебы и консультаций под светом настольных ламп и окруженные портретами наших великих основателей, можно сказать, в храме гомеопатии, мы обсуждали и со всех сторон освещали разные главы, а Пьер Шмидт давал многочисленные комментарии.
Это была одна сторона моего обучения. Но при этом я должен был изучать Материю медику и пересказывать ее. Пьер Шмидт подбирал мне разные книги и статьи, чтобы я мог во всех аспектах изучить, например, аконит. Я должен был разобраться в этом и в течение дня составить таблицу по всем аспектам предложенного лекарства. Обычно я занимался в зале ожидания за маленьким столом, окруженный пациентами, но мы не мешали друг другу. Иногда Пьер Шмидт выходил посмотреть как идут у меня дела. Иногда он звал меня в кабинет, чтобы показать или объяснить что-нибудь про того или иного пациента. В то время он очень увлекался иридодиагностикой и часто показывал мне кое-какие симптомы на радужке. Пьер Шмидт был очень хорошо для этого оснащен, как, впрочем, и для всего, за что он брался. У него были лучшие атласы, лучшая аппаратура, у него все должно было быть самым лучшим. По вечерам после теоретических занятий по той или иной главе из "Философии" Кента мы приступали к изучению лекарства, которое я разбирал в течение дня, в связи с чем мне постоянно приходилось листать реперторий, на этот раз на английском. Но благодаря отличным словарям и неплохому знанию языка я здесь не испытывал трудностей. Если мы говорили, например, об аконите, то я должен был подготовить на отдельном листе все особенности мочи, которые встречаются в репертории, затем все особенности языка, и так далее.