Христиан Фридрих Самуэль Ганеман родился 10-го апреля 1755 г. в Саксонии, в городе Мейсен. Отец его был искусный живописец на местном фарфоровом заводе и отличался старанием в работе и бережливостью. Первоначальное воспитание любознательного ребенка было исполнено его родителями. Отец учил его наблюдательности посредством рисунков и с самых ранних лет приучал к практическому опыту, развивая пытливость и самостоятельность суждения. Мать приняла на себя первоначальное школьное обучение.

При этих благоприятных условиях в родительском доме, где преобладали честность, простота и практический талант, у ребенка развились быстрота соображения, прилежание и значительные способности уже в местном приходском училище, куда он поступил на двенадцатом году жизни. Спустя три года он поступил в городскую школу, основанную курфюрстом Морицем Саксонским, где вскоре приобрел любовь своих учителей прилежанием и замечательными способностями.

Несмотря на явную наклонность сына к образованию, отец Ганемана ввиду собственной бедности и скромного положения в обществе предназначал его для торгового звания и отослал было уже к одному торговцу кореньями в Лейпциге, так что только настоятельные просьбы директора школы заставили его отказаться от своего намерения. Директор принял мальчика в школу даром и даже поместил его у себя в доме. В этой замечательной для своего времени школе Ганеман приобрел классическое образование и основательное знание французского и английского языков, здесь установились основы его философского и реального образования, здесь же выяснилась его страсть к естествоведению. Результатом последней было недюжинное сочинение для выпускного экзамена "О дивном строении человеческой руки".

Двадцати лет с двадцатью талерами в кармане Ганеман отправился в Лейпцигский университет, где должен был жить уроками и переводами с иностранных языков, привыкая уже смолоду к борьбе с суровой нуждой и лишениями, не покидавшими его в течение почти всей остальной жизни.

Через два года (1777) Ганеман из Лейпцига, где условия медицинского образования в то время были неудовлетворительны, отправился в Вену. Нуждаясь в деньгах, он принял здесь предложенное ему место домашнего врача и библиотекаря у барона фон Бруккенталя в Германштадте. Приведя в порядок библиотеку и занимаясь в то же время городской практикой, Ганеман получил, наконец, материальную возможность приступить к исполнению своего пламенного желания — отправиться в Эрланген, чтобы держать там экзамен на степень доктора медицины.

10-го августа 1779 г. он защитил свою диссертацию "О причинах и лечении судорожных болезней" (Conspectus affectuum spasmodicorum aetiologicus et therapeuticus) и получил диплом доктора медицины с правом врачебной практики. В 1781 году, состоя уездным врачом в Гаммерне близ Магдебурга, он женился на дочери аптекаря в Дессау, Иоганне Кюхлер, и имел от этого брака четырех дочерей и одного сына¹. Через три года он отправился в Дрезден, где настолько сошелся с местным медицинским инспектором д-ром Вагнером, что во время продолжительной болезни последнего исполнял его обязанности по медицинскому району и госпиталю, не покидая в то же время литературы (здесь, кроме мелких статей, он написал в 1796 г. свой трактат об отравлении мышьяком) и занимаясь химией; к числу последних работ относится открытый им препарат, известный Mercurius solubilis Hahnemanni. Спустя четыре года Ганеман отправился в Лейпциг.

Замечательная неутомимость 33-летнего доктора объясняется только выдающейся силой души и ненасытной жаждой знаний, которой не могло удовлетворить занятие врачебной практикой.

Недовольство практической медициной того времени и научная добросовестность послужили главными причинами его переселения в Лейпциг; Ганеман решился отказаться от практики, предпочитая содержать семейство трудными работами по химии, фармации и переводами французских, английских и итальянских медицинских сочинений. Но здесь совершился решительный поворот в его жизни; отречение от медицины сменилось новым направлением, давшим реформу всей терапии.

Переводя статью о хинной коре с английского руководства Куллена, Ганеман был поражен резкими противоречиями касательно ее врачебных действий и решился испытать действие средства на собственном здоровом теле. "С этим первым опытом, — говорит он, — впервые блеснула мне заря новых, ясных дней во врачебной науке; он указал мне, что лекарства могут излечивать болезни только посредством своих болезнетворных сил на здоровый организм, и что симптомы тех и других явлений должны быть сходны между собой".

Затем Ганеман предался снова медицине. Шесть лет хранил он свою идею, которой нужно было созреть и укрепиться для доказательной силы. Впервые он обнародовал свое учение в журнале Гуфеланда, отдавая ее на беспристрастный суд своих собратов по науке.

В 1805 г. были напечатаны первые опыты над действием лекарств на латинском языке, следовательно, по адресу ученых врачей; вскоре затем появилась статья и на немецком языке под названием "Heilkunde der Erfahrung", где в первый раз упомянуто слово "гомеопатия"².

Уже в первые девять лет с обнародования новой идеи лечения на долю смелого реформатора выпал целый ряд нападок и оскорблений. Врачи и аптекари, последние вследствие прямого подрыва их торговли, объявили беспощадную войну новатору³.

Отвергнутый представителями медицины, Ганеман в 1806 г. обратился к неврачам с мастерски написанной популярной статьей; в доказательствах не было недостатка, и энтузиазм народа спас новое учение, а в то же время заставил обратить на него внимание и некоторых специалистов⁴.

Мы опускаем причины и подробности беспокойных скитаний, каким подвергался Ганеман со своим учением, гонимый из Лейпцига в Альтону, Эйленбург, Махерн, Виттенберг, Дессау, Торгау, Брауншвейг и, наконец, в 1811 г. снова в Лейпциг.

В 1810 году появился в печати первым изданием "Органон врачебного искусства" — систематическое изложение нового учения. Здесь реформатор уже ломает мост за собой и увлекается своей идеей до эксцентричности. Мы должны извинить последнюю, потому что она понятна, потому что она естественное и необходимое следствие самой природы вещей.

В физической и духовной жизни целых народов и отдельных лиц происходит по временам сильное движение, энергический толчок старому порядку, и в этих случаях пролом всегда бывает чрезмерен; по крайней мере на известное время он много превышает нужные размеры, чтобы затем малыми колебаниями постепенно приблизиться к норме при равновесии действующих и противодействующих сил. Как при физической борьбе напряжением мышц, борьба идей за правоту и признание должна также на первых порах превосходить меру необходимого. Что идея Ганемана только взрывами могла пробивать себе дорогу, объясняется не столько своеобразностью самого учения, сколько противодействием затронутых интересов, которое должно было придать борьбе крайне ожесточенный характер, обрушиваясь всей силой на слабые стороны нового учения и на современные реформатору научные взгляды.

Хотя уже во времена Ганемана были известные врачи, требовавшие перестройки фармакологии на новых началах и осуждавшие употребление лекарств на основании стародавних преданий и фантастических выводов, но никто не высказал этого так безусловно, никто не взялся сам за это дело. "Необходимо наконец, — писал он в 1808 г., — высказать громко и всенародно, что наше лекарствоведение требует полной перемены с головы до ног. Существует то, чего не должно быть, а необходимейшее совершенно упускается из вида. Зло до того укоренилось и назрело, что против него не поможет робкая уступчивость Иоганна Гуса; здесь нужны весь огонь и настойчивость непоколебимого Мартина Лютера". Воззвание не осталось без ответа.

В 1811 г. Ганеман вторично прибыл в Лейпциг, страстно желая приобрести здесь независимую кафедру и клинику для практического оправдания своей теории. Это ему не удалось. Декан факультета даже запретил ему врачебную практику, требуя взноса 50 талеров для нового экзамена на том основании, что существующий диплом получен из другого университета. Ганеман ответил на это предложение исторически-медицинской статьей под названием "Геллеборизм стариков" (Helleborismus veterum), которая благодаря классической учености была благосклонно принята в образованном обществе⁵.

Таким образом, снова сбитый со свободного пути, Ганеман разослал воззвание к врачам, приглашая их к себе для слушания чтений, и постепенно собрал около себя кружок приверженцев, которые вскоре сделались его сотрудниками.

С их помощью вышел в 1811—1819 гг. фундамент гомеопатии — "Чистое лекарствоведение" (Reine Arzneimittellehre) в шести больших томах, заключающих в себе результаты исследования шестидесяти двух лекарств.

В течение этого времени слава Ганемана и гомеопатии росла все более и бoлee, чему немало способствовали блестящие результаты лечения тифозной горячки и холеры, впервые посетившей Европу из Азии и настолько распознанной Ганеманом по ее симптомам, что он заглазно назначил против нее лекарства, из числа им исследованных которые пригодны от этой болезни и поныне⁶.

В 1820 году Ганемана пригласили к фельдмаршалу князю Шварценбергу, пораженному апоплексическим ударом. Хотя основатель гомеопатии признал болезненное состояние неизлечимым, тем не менее смерть князя, наступившая вскоре после кровопускания, сделанного без ведома и вопреки совету Ганемана, отозвалась существенным вредом для последнего; по решению Лейпцигского медицинского факультета Ганеман, по распоряжению правительства, был лишен права приготовлять самому и раздавать свои лекарства⁷.

Намерения врагов осуществились, и деятельность Ганемана была парализована; обладатель целой новой фармакопеи должен был жить пособиями от аптекарей, ненавидевших его учение, в котором они видели собственную погибель⁸.

Из этого бедственного положения наш автор был выручен герцогом Фердинандом, который в 1821 г. призвал знаменитого врача в качестве лейб-медика к своему двору в Ангальт-Кётен и предоставил ему полную свободу врачебной деятельности во всей стране. Здесь Ганеман был уже не один; значительный круг его приверженцев образовался даже из врачей, имена которых украшают литературу гомеопатии. Таким образом, ближайшая будущность нового учения была обеспечена.

В Кётене Ганеман имел большую практику; больные из других стран стекались сюда за советом. Здесь же на склоне жизни началась для него пора, когда старость осуждает человека на одиночество. Его единственный сын выселился из Германии и пропал без вести. Супруга его, делившая с ним дни бедствия и славы, скончалась на 43 году брачной жизни, дочери выданы замуж, и Ганеман остался один в своем доме⁹.

Однако же он вторично женился на француженке Мелании д'Эрвилли Гойе и отправился с ней в Париж, бывший в то время средоточием всего света. Париж и Франция могли лучше Германии оценить заслуги Ганемана. Действительно, по прибытии в Париж Ганеман получил при посредстве Гизо высочайшее разрешение свободно распространять и практиковать свой метод лечения.

Восемь лет Ганеман практиковал в Париже, посещаемый отовсюду приезжавшими врачами и больными; отсюда гомеопатия распространилась по всему свету.

Он умер 2-го июля 1843 года на 89 году жизни, пользуясь общим уважением и любовью окружающего его общества.

Ганеман, гомеопатия и крупинки образуют почти неразрывную триаду, на основании которой необходимо обсуждать существование гомеопатии и давнишние нападки на нее. Эти малые гомеопатические дозы, в особенности гомеопатические потенции, давно служат яблоком раздора между приверженцами ганемановой школы, большинство которых видит в них главнейшее препятствие к сближению с господствующей школой, не принимая в расчет того, что, отвергая их, необходимо отступиться от всего учения; меньшинство же не менее добросовестных врачей, напротив того, благословляет эти дозы, признавая их высшим завершением гомеопатии.

Этот спор, где обе партии меряют свои силы, хотя предосудителен, однако ж оправдывается беспристрастным обсуждением учения на основании добытых данных и предоставляет каждому врачу-гомеопату в распоряжение всю шкалу лекарственных приготовлений, начиная с первоначального вещества до высших делений. Сам Ганеман высказал эту мысль еще в 1813 г., на 58 году жизни, в предисловии к своему трактату о мышьяке. Вот его слова:

"Умный врач отнюдь не должен ограничивать собственную пытливость и наблюдательность каким бы то ни было школьным воззрением.

Круг его деятельности обнимает собой исцеление человека, почему все бесчисленные лекарственные деятели на земле без всякого исключения неограниченно предоставлены в его распоряжение Жизнедателем. Врачу, устранителю болезни, стремящейся к уничтожению человека, предоставлена вся природа со всеми ее веществами и деятелями для осуществления этой цели, но он также должен действовать совершенно свободно и употреблять все эти лекарства в количестве настолько малом или настолько большом, на сколько нужно для выполнения задачи, руководствуясь указаниями наблюдения и опыта, притом именно в той форме, какую укажут ему личные соображения и опыт. Во всех этих случаях, владея всеми нужными знаниями, он не подчиняется ни малейшему ограничению и действует как свободный человек и сознательный врач".

Если Ганеман в последние годы жизни придерживался постоянно и даже почти исключительно бесконечно малых приемов и даже 30 деление принял за нормальный прием, то мы отнюдь не обязаны слепо придерживаться его взгляда в этом отношении, хотя должны относиться к нему не иначе как с благодарностью, так как этим путем исследователь достиг чудного открытия, выяснил неизвестную до него и невероятную силу лекарства и достойно увенчал свое учение, чего не отвергают гомеопаты даже крайней левой стороны.

"Не предвзятое мнение, не фантазия или причуда, — говорит он в своем предисловии к 'Хине', — привели меня к этому уменьшению дозы, но многосторонние опыты и наблюдения, которые ясно указали мне, что усиленные приемы, даже в случае приносимой ими пользы, действуют все-таки сильнее, чем нужно для излечения. Поэтому малые, даже малейшие дозы оказываются наиболее соразмерными для цели исцеления". Усиленными растираниями и взбалтываниями с нелекарственными веществами (молочным сахаром и алкоголем) он учил нас развивать лекарственную силу в совершенно нелекарственных веществах, каковы мел, кремнезем, поваренная соль, — силу, которую до него никто даже не подозревал в них. Подобно ему мы также посредством этих бесконечно малых делений ежедневно наблюдаем исцеления, которые невольно изумляют нас и открывают как бы новый свет.

Что касается неверующих, утверждающих, что это ничто, как им угодно называть наши высокие деления, не может вылечить больного человека, то мы укажем им только на более старый вопрос о происхождении и естественных свойствах естественных деятелей, вызывающих болезни человека. Если в сфере "невесомых", которые бесконечно меньше и тоньше наших высоких делений, мы не затрудняемся признавать агентов, которые служат причиной столь грубых материальных заболеваний, то почему же отказывать нашим лекарственным деятелям в способности действовать специфически на эти естественные болезненные агенты, нейтрализировать, устранять и пресекать дальнейший ход заболевания? В организме причина и действие не подлежат количественному сравнению и отнюдь не представляют собой эквивалентов; дело гораздо более зависит от пункта, на который подействует болезненный или лекарственный деятель.

Взглянем на заслуги нашего автора для медицины вообще.

На одном из лучших мест Лейпцига возвышается памятник Ганеману, но память о нем на земле, конечно, будет долговечнее всякого вещественного монумента. Действительно, он создал новую эру в медицине. Он пошатнул в самом основании положения современной ему медицинской иерархии и, заручившись наблюдением и опытом, дал медицине новую общую основу лечения.

Он вспахал заново каменистую почву лекарствоведения и собрал с него богатую жатву драгоценных лекарственных деятелей.

Он вырвал с корнем старые лекарственные смеси и на место фантастических составов дал простое лекарственное вещество.

Принцип его лечения допустил и принудил его довести уменьшение лекарственной дозы без утраты лечебной способности до таких пределов, что о неумышленных отравлениях не может быть и речи. Таким образом, в руках этого врача лекарства перестали быть обоюдоострым мечом, способным поражать не только болезнь, но и больного.

Отвергая лекарственные примеси в пище, он упростил диету и сделал ее более сообразной с условиями гигиены.

Он отверг лечение форм болезней и установил правило, что врач должен лечить не названия недугов, но больных людей, состояние которых фотографически выражается совокупностью крупных и тонких симптомов, составляющих нераздельное целое.

Позднейшие открытия медицины, которых она достигла косвенными путями, были по большей части высказаны или намечены уже Ганеманом.

Медицинский нигилизм, прикрывающий наготу свою флагом выжидательного метода, победил господствующую школу современников Ганемана; что касается нашего времени, то больничные отчеты должны доказать, кто более счастливый конкурент с этим пассивным методом, гомеопатия или господствующая школа.

Указав значение нашего автора для медицины вообще, скажем несколько слов о предлагаемой книге — одном из капитальных его произведений.

"Органон" Ганемана представляет систематическое изложение и оправдание его терапевтического метода. Этому сочинению предшествовали многие статьи в "Журнале Гуфеланда", главном медицинском органе того времени в Германии. Он был впервые издан в 1810 г. Второе издание появилось в 1819, третье в 1824, четвертое в 1829, пятое и последнее в 1833 г. (русский перевод четвертого издания "Органона" относится к 1835 г.; он устарел и, кроме того, составляет уже библиографическую редкость). Все издания, кроме третьего, представляют значительные изменения, без знакомства с которыми невозможно сделать верную оценку самого произведения.

Так, например, гипотеза о происхождении многих хронических болезней от псоры, еще недавно авторитетно выставленная как одна из существенных основ гомеопатии, впервые является только в четвертом издании. Теория динамизации лекарств, т. е. возрастания их силы вследствие измельчения путем растирания и взбалтывания, собственно приведена только в последнем, пятом издании. Учение о жизненной силе как источнике всех явлений жизни и сфере, в которой начинается болезнь и действует лекарство, считается многими последователями Ганемана существенной частью его философии. Между тем эта мысль впервые упоминается лишь в четвертом издании и развивается в пятом (§§ 9-16).

Несколько странное название книги объясняется, по всей вероятности, примером Аристотеля, различные сочинения которого о логике были собраны в одно под названием "Органон". Логика, искусство мышления, есть орудие исследований и открытий. Ганеман обозначил свой метод медицинской логикой — орудием, посредством которого врач имел бы возможность открывать наилучшие средства против болезней. Впрочем, непосредственным примером ему служил, без сомнения, Бэкон. Вторая книга сочинения последнего "Instauratio magna" носит название "Novum Organum" и излагает новый способ мышления, который при научных исследованиях должен был повести к небывалому развитию познаний. Претензия Ганемана сделать для медицины то, что Бэкон сделал для науки вообще, считается некоторыми дерзостью. Между тем никаким другим сравнением нельзя было бы яснее выставить истинное положение Ганемана как относительно его заслуг, так и недостатков. Если он заблуждался по некоторым отдельным вопросам патологии и даже практики, то вспомним, что и Бэкон скептически относился к астрономии Коперника и осмеивал учение Гарвея о кровообращении, а в то же время допускал возможность превращения простых металлов в золото. С другой стороны, цель "Органона" проникнута истинным духом Бэкона. Подобно своему великому прототипу, Ганеман приглашает отбросить в сторону паутинные умозрения и заняться терпеливым исследованием фактов. Подобно ему он выставляет все значение практического в медицинской философии и посвящает свои главные усилия выяснению и совершенствованию метода, предлагаемого им для благоденствия человека, предоставляя грядущим поколениям привести его в исполнение. В медицине может появиться второй Декарт, одаренный более проницательным взглядом на отдельные отрасли нашего искусства, но Ганемана всегда будут признавать Бэконом терапии — плодотворным мыслителем, показавшим, в чем должна состоять наша цель как врачей, и каким образом она может быть всего легче достигнута.

В пятом издании были выпущены случаи неумышленных гомеопатических излечений и приводится только ссылка на них. Мы позволили себе для полноты книги привести эти наблюдения из четвертого издания в переводе, хотя достоинство их, конечно, не одинаково (в связи с тем, что книги XVII–XVIII вв., упоминаемые автором, являются библиографическими раритетами и малодоступны читателю, ссылки на них в разделе "Примеры гомеопатических излечений" опущены). Некоторые из этих наблюдений вовсе не имеют значения, другие являются сомнительными, остальные же (больше половины) могут выдержать критику. Исцеления эти описаны лучшими наблюдателями того времени, употребленные средства были несомненно гомеопатичны болезням, и благотворное действие их невозможно приписать никакому иному способу лечения.

Наиболее уязвимая сторона положения Ганемана состоит в его исключительности, в утверждении, что его метод применим ко всем нехирургическим болезням и что всякие другие способы употребления лекарств излишни и вредны. Эта исключительность, между прочим, побудила его рассматривать глисты как продукты организма и не признавать чесоточного клеща возбуждающей причиной чесотки, а также повела к отрицанию паллиативных средств. Мы должны извинить ее как энтузиазм человека, сознававшего все громадное значение основанного им метода и естественно побуждаемого применять его везде и безусловно.

Взгляды Ганемана на дозу оцениваются неверно, потому что мы знакомы только с пятым изданием "Органона". В 1829 г., по выходе уже четвертого издания, у него возникла злополучная мысль обеспечить однообразие в практике употреблением одного деления для всех лекарств, а именно децилионного, т. е. 30-го сотенного. В первых же четырех изданиях нет такого ограничения, и вообще излагаемые в них правила дозологии вполне умеренны и рациональны. Доза гомеопатически выбранного средства, говорится в них, очевидно, должна быть менее той, какая нужна для получения антипатического, или аллопатического, действия. Излишек приема возбудит ухудшение и побочные страдания. Прием должен быть настолько уменьшен, чтобы первичное ожесточение (которое Ганеман считал неизбежным результатом) было едва заметно и по возможности кратковременно. Это должно зависеть от свойства назначаемого лекарства, и на этот счет автор отсылает к своему "Reine Arzneimittellehre", где рекомендуются дозы, начиная от цельной тинктуры и доходя до 30 деления, причем, однако же, последнее считается исключительно высоким. Он объясняет (как мы указали выше), что только опыт довел его до таких разжижений, и вместе с тем указывает на их рациональность ввиду возвышенной чувствительности больного организма и на то обстоятельство, что от разведения сила лекарственного вещества не ослабляется соразмерно уменьшению его объема. Таким образом, эти дозы являются простыми вопросами фактов и опыта.

Что касается до гипотез книги, то от них она, конечно, ничего не выиграла. Переселившись в 1821 г. из Лейпцига в Кётен, Ганеман променял деятельную общественную жизнь на уединение и узость. В уме его возникло царство гипотез физиологических, патологических, фармакологических. Созданные по этим трем отраслям мышления теории проникли в позднейшие издания "Органона", но отнюдь не составляют сущности сочинения, являющегося вполне законченным целым без этих вставок. К последним относится теория жизненной силы, теория псоры и теория динамизации (представляющей вопрос совершенно отдельный от бесконечно малых доз). Все это догматически выраженные, но не доказанные положения, которые вносят в книгу новый, сомнительный элемент и не могут выдержать строгой критики¹⁰.

Впрочем, помимо всех этих недостатков, "Органон" Ганемана, по нашему мнению, должен служить главным и первым учебником всякому начинающему гомеопату как произведение замечательное по логичности и ясности изложения, по простоте и полноте концепции. Мы можем отказаться от всех его теорий, хотя бы и остроумных, утилизируя только массу наблюдений, на которых они построены, ибо практика гомеопатии не подчинена тесному кругу априористических выводов, причем даже незначительный уклон может иметь роковое значение, но укреплена на своей почве тысячью фактов, подобно могучему дубу, с которого порыв бури может срывать только листву и засохшие побеги, без вреда для целости и красоты гиганта. В наше время необходимо смотреть на "Органон" именно с этой точки зрения. "Мы должны читать его, — говорит один из наилучших деятелей гомеопатии, — собственными глазами, отделяя факт от гипотезы, и тогда найдем в этом произведении неисчерпаемую массу остроумнейших наблюдений, тонких соображений и обильный источник вопросов, обличающих глубокого мыслителя, какие являются только веками".

В. Сорокин

❈

ОБЗОР СПОСОБОВ ЛЕЧЕНИЯ, УПОТРЕБЛЯЕМЫХ ДО НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ

ВРАЧАМИ СТАРОЙ ШКОЛЫ

С самого начала своего существования человечество вследствие разнообразных физических и нравственных причин постоянно подвергалось различным болезням, иногда принимавшим в большей или меньшей степени повальный характер. В первобытном состоянии человек мало нуждался в лекарствах благодаря простоте образа жизни, причем заболевания были явлением редким, но с дальнейшим развитием человечества при образовании государств умножились причины заболеваний и, соразмерно с тем, росла потребность в помощи против них. Таким образом, вскоре после Гиппократа, т. е. начиная с IV столетия, люди принялись за изучение болезней и при помощи анализа и догадки самонадеянно пытались изыскивать необходимые против них лекарства. Всякий судил по-своему, отсюда бесконечное разнообразие во взглядах на свойства и лечение болезней и масса измышленных теорий или систем, из которых каждая противоречила другим, а иногда и самой себе. Каждая из этих остроумных теорий вначале поражала глубиной и правдивостью, доставляя своему автору множество последователей, благоговевших перед кабинетным произведением; однако блистательная теория вскоре оказывалась бесполезной для практики и легко вытеснялась новым, часто совершенно противоположным учением, которое, в свою очередь, уступало место другому. Все такие теории представляли систему хитро придуманных выводов, по-видимому, верных, но поверхностных, не вытекающих из наблюдений природы и опыта, вследствие чего они годились разве только для ученых диспутов, а отнюдь не для применения на практике у постели больного.

Таким образом вырабатывался особый метод лечения болезней, не имевший ничего общего с упомянутыми теориями и предлагавший неизвестные сложные лекарства против произвольно установленных форм заболевания; построенный на материалистическом взгляде, вопреки указаниям опыта и наблюдений природы, он, конечно, мог вызвать только дурные последствия; мы разумеем старую медицину, так называемую аллопатию.

Я не отвергаю заслуг, оказанных врачами вспомогательным медицинским наукам, наукам естественным — физике и химии, естественной истории в ее многоразличных отраслях и истории человека в особенности; не отрицаю того, что многие из них с успехом работали над антропологией, физиологией, анатомией и проч. Здесь я намерен рассмотреть только практическую сторону медицины, лечение в собственном смысле, и желаю показать, насколько оно до настоящего времени было несовершенно. Конечно, я отнюдь не предложу для поддержания драгоценной человеческой жизни карманную книжку рецептов и вообще не придаю никакой цены этим произведениям рутины и посредственности, хотя частое появление подобных книг в публике, к несчастью, указывает еще на значительное их употребление. Рассмотрим только собственно ученый способ лечения, имеющий притязание на авторитет, опираясь на свою древность.

Врачи этой старой школы гордятся тем, что они одни имеют право называться представителями рациональной медицины, так как они в каждом данном случае стараются отыскать причину болезни и устранить ее, основываясь на действиях самой природы.

"Tolle causam!" — повторяют они беспрестанно, но этот надменный клич нисколько не оправдывается на деле. Они только воображают, что нашли причину болезни, в действительности же не находят ее, так как она не может быть найдена и определена. Большинство заболеваний отличается неуловимым началом и характером, так что причину их нельзя определить осязательно; отсюда понятно, что ее надо было выдумать. Изучая различные части организма здорового случайно умершего человека, как нам представляет их рассечение трупа (анатомия), и сравнивая их с видимыми изменениями тех же частей на трупе умершего от болезни (патологическая анатомия); наблюдая затем отправления здорового тела (физиология) с разнообразными от них отступлениями, имеющими место при бесчисленных формах заболевания (патология, семиотика), последователи упомянутой школы старались вывести заключение относительно неуловимых изменений в недрах живого человека при его болезненном состоянии. Этот-то невидимый, неуловимый образ болезни они называют prima causa morbi — первичной или ближайшей причиной болезни, которая в то же время, по их мнению, есть сущность болезни, самая болезнь, хотя по законам здравой логики причина какого-либо события или случайности никак не может быть этим самым событием или случайностью. Нельзя не удивляться, как могли они без самообольщения создать это невидимое существо и неопределимый предмет лечения, назначать против него лекарства, действия которых были им также неизвестны, и вдобавок еще смешивать эти лекарства по так называемым рецептам.

Однако же, задавшись грандиозной целью отыскать внутреннюю, невидимую, априористическую причину болезни, врачи старой школы, или по крайней мере наиболее благоразумные из них, обыкновенно ограничивались определением общего характера¹ каждой данной болезни на основании ее симптомов. Так, например, они определяли недуг смотря по тому, выражается он судорогами, слабостью, параличом, лихорадкой, воспалением, затвердением, завалом того или другого органа, полнокровием, недостатком или излишком кислорода, углерода, водорода, азота в соках, повышением или понижением артериального, венозного или капиллярного давления, тем или другим соотношением между проявлениями чувствительности, раздражимости и воспроизведения. Отсюда возник ряд гадательных предположений, которые старая школа почтила названием причинных показаний (indicatio causalis) и считала единственным возможным в медицине рациональным началом. На самом деле это гипотезы слишком обманчивые и непригодные для практического применения; они только льстили самолюбию ученого автора, но если бы даже и были верны, ни в каком случае не могли служить надежным руководством для назначения лекарств. Как часто приходится наблюдать в одной части организма воспаление и одновременно в другой судороги или паралич! Где же найти лекарства, которые могли бы верно действовать против таких случаев с двойным характером? Врачевать с успехом могли бы здесь только средства специфические, т. е. такие, действие которых аналогично с данным болезненным раздражением; словом, лекарства гомеопатические, между тем употребление таковых как крайне вредных запрещалось и преследовалось старой школой² на основании опыта, учившего, что при усиливающейся во время болезни восприимчивости к аналогичным раздражениям упомянутые лекарства, назначенные в больших дозах, оказываются опасными для жизни; о дозах же гомеопатических старая школа не имела ни малейшего понятия. Итак, прямым, естественным путем, при помощи гомеопатических или специфических лекарств, нельзя было пользовать больных; притом, даже помимо запрета со стороны старой школы, невозможно было применять этот способ просто потому, что большинство лекарственных сил было еще неизвестно.

Тем не менее представители старой школы пытались идти к цели по возможности кратчайшим путем и думали непосредственно способствовать уничтожению болезни устранением ее мнимо материальной причины, но при рассмотрении болезней и изыскании причинных показаний они никак не могли отказаться от своих материалистических взглядов и признать духовно-телесный организм человека существом настолько утонченным, что те изменения в его чувствах и деятельности, которые мы называем болезнями, вызываются у него единственно динамическими воздействиями; напротив того, они приписывали ненормальным, изменившимся от болезни веществам, то образующим различные отложения в теле, то выделяющимся из организма, значение веществ, если не причиняющих, то уж во всяком случае, благодаря их так называемому обратному воздействию на организм, поддерживающих страдание. Исходя из таких соображений, они наивно думали, что, стараясь удалить эти воображаемые материальные причины болезни, они практикуют метод причинного лечения. Отсюда при желчных лихорадках старательное удаление желчи путем возбуждения рвоты³; рвотное при так называемых расстройствах желудка⁴; настойчивое выведение глистов вместе с испражнениями, слизи при появлении бледности лица, чрезмерного аппетита, боли и вздутости живота у детей⁵; назначение кровопусканий при некоторых кровотечениях⁶, равно и всевозможные способы извлечения крови⁷ как главное средство против воспаления. Последнее, между прочим, они находят во всякой болезненно раздраженной части тела и лечат приставлением пиявок, часто в весьма большом количестве, слепо следуя примеру одного кровожадного парижского врача, подобно овцам, которые даже на бойню идут за передовым бараном. Употребляя такие приемы, они были твердо уверены, что следуют причинным показаниям и лечат совершенно рационально. Во имя метода основательного, "причинного лечения", они извлекали полипы, вырезали или вскрывали искусственным нагноением при помощи местных раздражающих средств холодные опухоли желез, вылущивали мешетчатые и жировые опухоли, оперировали аневризмы, слезные и заднепроходные свищи, ампутировали члены, пораженные костоедой, вырезали скиррозные груди и т. д. Руководясь тем же принципом, они употребляли местные внутрь вгоняющие лекарства, иссушая примочками из вяжущих средств, как, например, окиси свинца, меди или цинка, застарелые гноящиеся язвы, назначали одновременно с этим какое-либо слабительное, которое, не умеряя главного страдания, только лишь обессиливало организм, вытравляли рак, уничтожали бородавки, лечили чесотку мазями из свинцовой, ртутной или цинковой окиси, назначали при воспалении глаз раствор свинца или цинка, предлагали оподельдок, летучие мази и окуривание киноварью или янтарем для временного облегчения ревматической боли в различных частях тела, и т. д. При всем этом они искренно верили, что следуют рациональному методу "причинного лечения", уничтожают зло и побеждают болезнь. Но каковы последствия? Рано или поздно неизбежно появляются видоизменения "излеченной" болезни, переносы ее (Metaschematismus), охотно принимаемые врачами за новые недуги, и наступают обыкновенно с характером злокачественнее прежнего. Этого, кажется, вполне достаточно, чтобы обрисовать непригодность метода аллопатов, не желающих глубже вникнуть в сущность болезней и лечить динамические причины динамическим же способом.

До последнего (чтобы не сказать до самого последнего) времени аллопаты при всякой болезни вообще предполагали присутствие "болезненного вещества" (materia peccans), которое, по их мнению, должно быть удалено из организма тем или другим путем; из кровеносных и лимфатических сосудов посредством усиления испарины, возбуждения мочевых органов или слюнных желез; из желез дыхательного горла и ветвей его отхаркиванием мокроты; из желудка и кишечного канала при помощи рвотных и слабительных. Поступая так, они думали, что следуют методу "причинного лечения" и уничтожают материальную причину, возбуждающую болезнь.

Делая надрезы на больной коже и постоянно раздражая их посторонними веществами, они обращали эти порезы в застарелые язвы (заволоки, фонтанели), с целью дать выход через эти гноящиеся поверхности для materia peccans из больного организма, подобно тому, как выпускают грязную воду из бочонка. С той же целью отвлечь дурные соки и очистить организм от болезненного вещества они раздражали кожу на продолжительное время шпанской мушкой и волчьим лыком; на самом же деле всеми такими необдуманными, нелепыми мерами только ослабляли больной организм и затрудняли лечение.

Я понимаю, что по человеческой слабости гораздо удобнее было допустить наглядное и даже самим пациентам доступное представление о болезненном веществе; удобнее потому, что тогда не приходилось долго задумываться над способами излечения болезни; все дело сводилось к изысканию средств, очищающих кровь и соки, способствующих выделению мочи, пота и мокроты, вычищающих желудок и кишечный канал. Поэтому ни в "materiis medicis" со времен Диоскорида, ни в новых сочинениях этого рода нигде не встречается указаний на специальное действие, присущее данному лекарству, за исключением, правда, кое-каких замечаний о мнимой полезности его при той или другой болезни. Все направлялось к разъяснению того, способно ли данное лекарство вызвать пот, месячное очищение, усиленное отделение мочи или мокроты; способно ли оно путем рвоты или испражнений на низ очищать пищевод и кишечный канал. Одним словом, все мысли и действия врачей-практиков постоянно были направлены к устранению материальной причины заболевания — к уничтожению болезненного вещества или той воображаемой остроты, которая будто бы лежит в основе болезней.

Понятно, однако же, что все это были лишь мечты, неосновательные предположения и гипотезы, остроумно придуманные для удобств терапии, сводившей вопрос о лечении болезней к простой задаче — устранить материальное болезненное вещество (si modo essent!).

Свойство и лечение болезней не могут подчиняться подобным фантазиям; болезни не могут, для удобства врачей и в угоду пустым, ни на чем не основанным гипотезам, перестать быть тем, что они суть на самом деле; они все же останутся динамическим расстройством нашей внутренней жизни, чувств и деятельности, следовательно, расстройством нематериальным.

Нельзя допустить существование материальных причин болезни уже потому, что малейшая доля материального вещества⁸, введенная в кровеносную систему, или тотчас же удаляется из нее жизненной силой, или же, оставшись, влечет за собой смерть. Даже самая маленькая заноза, попавшая в чувствительные части тела, приводит присущее человеческому организму жизненное начало в весьма сильное напряжение, продолжающееся до тех пор, пока вследствие нагноения, боли, лихорадки или гангрены заноза не будет удалена из тела. Зная это, разумно ли допустить, чтобы столь энергичная жизненная сила могла равнодушно переносить в течение многих лет яды лишая, ревматизма, золотухи, вещество сыпи при застарелых сыпных болезнях и т. д. Никто еще до сих пор не мог показать болезненное вещество ревматизма, золотухи и т. д., но, прислушиваясь к самоуверенным толкам нозологов о существовании болезненного вещества и зная, что вся их теория лечения построена на такой уверенности, невольно подумаешь, что кто-нибудь из них видел это вещество собственными глазами!

Правда, что от прикосновения к коже или при введении в рану некоторых посторонних веществ, весьма часто приходится наблюдать развитие болезни вследствие заражения, но и здесь нельзя утверждать, как делает наша патология, чтобы частицы введенного вещества проникли или всосались в кровь⁹. Действительно, самое тщательное обмывание половых органов непосредственно после совокупления не предохраняет от заражения сифилитическим ядом, а здоровому ребенку для заражения оспой достаточно малейшего дуновения из атмосферы оспенного. В том и другом случае, очевидно, не может быть и речи о материальном перешедшем в кровь болезненном веществе, так как ни малейшее весовое количество материи не могло проникнуть в кровь, а между тем в первом случае развивается неизлечимая, лишь вместе с жизнью прекращающаяся венерическая болезнь, а во втором — не менее ужасный и часто смертельный недуг — человеческая оспа¹⁰. Факт, что письмо, написанное в комнате больного, передает иногда болезнь адресату даже на дальнее расстояние, не менее ясно подтверждает нашу мысль. Нужны ли еще примеры? Достаточно вспомнить, как часто оскорбительное слово производит желчную лихорадку, суеверное предсказание о смерти — саму смерть в назначенное время, а неожиданное печальное или слишком радостное известие — мгновенную смерть. Где же здесь материальное болезненное вещество, которое, по утверждению аллопатов, есть причина всякой болезни и без устранения которого невозможно будто бы основательное лечение? К стыду своему, приверженцы разбираемой теории "болезненного вещества" (в прямом, грубом смысле этого слова) легкомысленно игнорируют духовную природу человека и духовно-динамическую силу причин, вызывающих болезнь; они унизились до ремесла пургаторов и, поставив себе задачей уничтожение "болезненного вещества", будто бы присутствующего в больном теле, на самом же деле не существующего вовсе, естественно пришли к тому, что своим "лечением" только вредят здоровью. Неужели эти злокачественные, часто отвратительные выделения, наблюдаемые при некоторых болезнях¹¹, состоят из веществ, развивающих и питающих недуг? Не скорее ли они сами продукт болезни, т. е. динамического беспорядка жизненной силы?

При существовании таких грубых материалистических взглядов на причины возникновения и на самую сущность болезней, неудивительно, что все практические врачи, начиная с незначительных и кончая авторами остроумнейших медицинских теорий, всегда ставили на первом плане удаление воображаемой болезнетворной материи. Удаление это совершалось при помощи усиленного отделения слюны, горловой мокроты, пота и мочи; тщательное очищение крови от болезненной материи (остроты) — при помощи постоянного употребления замысловатых настоек из кореньев и трав, или же путем выцеживания этой материи через заволоки, фонтанели и посредством шпанских мушек и коры волчьего лыка; наконец, через кишечный канал при помощи слабительных, которым, для пущей важности, придали название "растворяющих" и "разрешающих". Вот арсенал, придуманный для изгнания из тела болезнетворного вещества, никогда не существовавшего и не могущего быть причиной болезней, ибо если наш организм существует посредством начала духовного, невещественного, то и болезни его не что иное, как нематериальные, динамические уклонения этого жизненного начала от нормы.

Итак, несомненно, что ни одна болезнь, за исключением, конечно, например, страданий желудка от поступления в него веществ несваримых или вредных, или, например, болезней вследствие ран или инородных тел, проникших через кожу, ни одна болезнь, говорю я, не обусловлена материальным веществом, но каждая состоит единственно в частном, невещественном, динамическом расстройстве здоровья. Отсюда ясно, что всякие попытки выведения¹² воображаемой болезнетворной материи могут принести только вред.

Организм действует посредством нематериального начала как в здоровом, так и в болезненном состоянии, с тем только различием, что в последнем случае деятельность его неправильна, поэтому испортившиеся и переродившиеся вещества, появление которых наблюдается при болезнях, суть лишь выделения, обусловливаемые существованием расстройства в организме болезни; организм производит их во все время продолжения страдания и нередко сам же, иногда даже слишком насильственно, удаляет их без всякой врачебной помощи, не переставая производить их, пока не освободится от недуга. Истинный врач видит в этих выделениях признаки (симптомы), указывающие на характер болезни и помогающие ему отыскать целебную силу (лекарство), производящую подобное же болезненное изменение.

Новые последователи старой школы не признаю́т, однако же, того, что весь их метод построен на выведении "болезненной материи" при помощи многочисленных и разнообразных очистительных средств. Они заявляют, что лечат посредством "отвлечения", следуя примеру самой природы организма в ее стремлении к самоисцелению. Они говорят: лихорадка разрешается отделением пота и выделением мочи, колотье в груди — кровотечением из носа, испариной, отделением мокроты, другие болезни — рвотой, поносом, кровотечением из заднего прохода, боли в суставах — гнойными нарывами на бедрах, воспаление горла — слюнотечением, и т. д.; вообще говоря, все болезни — переносом или отвлечениями недуга к частям, отдаленным от первоначально пораженного места. Поэтому всего лучше в подражание предоставленной самой себе природе идти при лечении косвенным¹³ путем, стараясь отвлечь болезнь посредством возбуждения разнородных и сильнейших болезненных раздражений в органах, отдаленных от больного места.

Это так называемое отвлечение было и остается до сих пор одним из главных методов лечения, практикуемых врачами старой школы. Они стараются, обыкновенно насильственно, вызывать новые, в форме различных выделений и с характером кризиса, болезненные симптомы, чтобы отвлечь¹⁴ болезнь и этим дать натуре возможность собственными усилиями произвести постепенный перелом (lysis)¹⁵. Для этой цели им служат мочегонные и и потогонные средства, кровопускания, заволоки и фонтанели, преимущественно же различные раздражители пищевода и кишечного канала, т. е. рвотные или слабительные; последние, между прочим, носят у них название разводящих¹⁶.

Наряду с лечением посредством отвлечения и в помощь ему старая школа употребляет противодействующие (антагонистические) раздражающие средства: овечья шкура на голое тело, ножные ванны, лечение голодом, различные средства, производящие боль, воспаление и нагноение, каковы, например, хреновники, горчичники, мушка, волчье лыко, заволоки, фонтанели, аутенритова мазь, мокса (прижигание хлопчатой бумагой), каленое железо, иглоукалывание и т. д. Такие средства употребляются, опять-таки, в подражание природе, которая, будучи предоставлена самой себе, стремится отделаться от динамического расстройства возбуждением боли в отдаленных частях тела, появлением сыпей, гнойных нарывов, метастазов и проч., хотя, надо заметить, ее старания при хронических болезнях остаются совершенно тщетными.

Итак, не рациональные основания, но слепое подражание природе с целью облегчить себе лечение, руководило старой школой при выборе этого бесплодного и вредного косвенного способа, доставляющего только кажущееся облегчение болезней на известное время или же устраняющего их ценой появления другого, более тяжкого недуга. Но тогда можно ли назвать этот способ врачебным?

Таким образом, врачи старой школы приняли себе за образец грубые инстинктивные усилия природы, достигающие цели излечения только при умеренных острых болезнях¹⁷; они соображались единственно с силой самосохранения, присущей нашему организму, действующей при болезнях, предоставленных своему естественному течению, с силой чисто органической, действующей только по органическим законам, следовательно, неразумной. Эта сила, грубая и слепая, не сумеет сблизить зияющих краев раны и соединить их, как это делает искусный хирург; она не может сблизить и соединить надлежащим образом концы переломленной кости, хотя и выделяет выпот для образования костной мозоли часто в чрезмерном количестве. Может ли она перевязать раненую артерию? Нет, она только выделяет кровь из раны с невероятной силой, не заботясь о том, что от этого последует неизбежная смерть. Вправит ли она вывих? Напротив того, она произведет значительную опухоль сустава, препятствующую вправлению. Чтобы удалить занозу из роговицы, она разрушает весь глаз нагноением. При ущемленной грыже все усилия целебной силы природы оканчиваются гангреной кишок и смертью. Болезненные переносы (metaschematismus), производимые природой в динамических поражениях, нередко приводят больного в гораздо худшее положение, чем он был прежде. Как, наконец, действует жизненная способность относительно хронических зараз (псоры, сифилиса, сикоза), этих бичей нашего существования и производителей бесчисленных болезней, от которых несколько тысячелетий страдает род людской? Она легко воспринимает их в тело, но лишена возможности не только удалить, но даже ослабить их жестокость; напротив того, она допускает их зародышам развиваться по всему телу, пока наконец больной, после тягостного и часто долгого существования, не сделается добычей смерти.

Каким же образом в таком искусстве как врачебное, требующем так много ума, соображения и верности суждений, старая школа, называющая себя притом рациональной, могла избрать себе наилучшим учителем и руководителем силу неразумную, какова целебная сила природы? Возможно ли подражать слепо как идеалу этим косвенным и бурным способам лечения, когда Бог одарил нас разумом, при помощи которого мы можем бесконечно превзойти это грубое и несовершенное проявление автоматической силы?

❈

Врачебное искусство, подражая природе в лечении посредством отвлекающих и противодействующих, направляет свои средства на здоровые части тела, производя в них жестокие боли или отделение соков к ущербу сил и потере драгоценнейших влаг тела. Цель аллопатического способа состоит в том, чтобы отвратить деятельность болезнетворной силы от первоначально пораженных частей тела и направить ее к частям, искусственно поражаемым для уничтожения естественной болезни путем развития иного, иногда более тяжкого недуга в здоровых частях организма¹⁸. Действительно, острые, скоротечные болезни проходят при этих искусственных недугах, которые вызваны в органах отдаленных и несходных с первоначально пораженными, однако же не излечиваются. Этим насильственным переворотам и напряжениям тела, чуждым прямого, непосредственного, самостоятельного действия на первично пораженный орган, нельзя присвоить почетный титул врачевания. Во многих случаях острая болезнь прошла бы сама собой и, может быть, даже скорее без этих опасных подступов к остальному телу, причем вторичные страдания были бы слабее и, очевидно, больше сохранилось бы сил. Во всяком случае, ни произвольное врачевание, производимое жизненной способностью без помощи врача, ни подражающее ему аллопатическое лечение не выдерживают сравнения с динамическим (гомеопатическим) лечением, которое нападает прямо на болезнь, быстро и динамически уничтожает ее и сберегает при этом силы больного.

Сказанное относится к болезням острым, скоротечным; в хронических же недугах, представляющих собой огромное большинство болезненных случаев, эти косвенные, крутые, ослабляющие приемы старой школы не приносят почти ни малейшей пользы. Прекратившись на несколько дней, то или другое тягостное проявление болезни возвращается снова, как скоро природа привыкнет к отдаленному раздражению, причем сама болезнь является уже в более трудном виде, так как силы организма более или менее надломлены антагонистическими болями и нецелесообразными выделениями¹⁹.

Тогда как большинство врачей старой школы при лечении вполне подражали действиям предоставленной самой себе природы, в которых думали видеть показания к применению отвлекающего способа, другие врачи, более умеренные, хотели только помогать действиям природы в болезнях, когда она несомненно старалась помочь себе усиленными выделениями и антагонистическими переносами. Они, так сказать, подавали руку доброй природе, усиливая ее выделения и отвлечения, считая это истинным врачеванием (duce natura) и называя себя только исполнителями ее стремлений (ministri naturae).

Заметив, что выделениями, производимыми иногда природой в хронических болезнях, нередко облегчались жестокие боли, параличи, судороги и пр., школа верила, что нашла истинный способ врачевания, поддерживая и даже усиливая эти критические движения. Она не понимала, что все эти выделения (кажущийся кризис) доставляли только временное облегчение, мало способствуя действительному излечению, и, напротив того, развивали только внутреннее худосочие, отнимая силы и влаги у организма. Хроническая болезнь никогда не излечивалась такими усилиями природы и приступы недуга всегда становились чаще и сильнее, хотя выделения продолжались в той же мере. То же дóлжно сказать и о местных переносах (metastasis), которые природа иногда самостоятельно производит на наружных частях тела для облегчения необходимых для жизни внутренних частей, очевидно, стремясь переместить болезнь и жертвуя частями менее существенными спасению целого организма. Все эти метастазы также только временно облегчают внутреннюю болезнь, лишают тело сил и нужных ему влаг, но отнюдь не излечивают главного недуга. Однако же старая школа придавала большую важность этим метастазам, принимая их за истинно действительные врачевания, и старалась поддерживать их, даже усиливать, думая этим достигнуть радикального излечения. Вот примеры.

Когда оказывалось, что жизненное противодействие облегчало тот или другой тягостный припадок хронической болезни, например, влажной сыпью, врач как помощник природы (minister naturae), прикладывал к мокнущему месту пластырь шпанских мушек или кору волчьего лыка (Mezereum) для извлечения из кожи, duce natura, еще более влаги и для подкрепления таким образом спасительных усилий природы. Но каковы бывают последствия такой помощи? Если действие местного средства слишком грубо, сыпь случилась застарелая и тело сильно раздражительно, то местный недуг усиливается чрезмерно, развиваются боли, лишающие сна и сил больного, и появляется лихорадочная и злокачественная рожа. Если же действие местного средства было не особенно сильно и сыпь появилась недавно, то последняя исчезает вследствие употребленного против нее гомеопатического средства; возобновившиеся затем внутренние страдания побуждают жизненное противодействие к новым болезненным переносам, которые, однако, теперь направляются уже на более благородные части тела; так, например, развиваются воспаление глаз, глухота, спазмы желудка, судороги или падучая болезнь, приступы удушья, апоплексия, умственные и душевные болезни и пр. страдания, часто принимаемые за новую болезнь, тогда как они только прямое следствие уничтожения местного недуга местным лекарством.

Когда больной организм производил прилив крови к венам прямой кишки или заднего прохода, служитель природы приставлял туда пиявок, часто в значительном числе, чтобы способствовать выходу геморроидальной крови; затем следовало некоторое облегчение вместе с ослаблением тела, но приливы вскоре возобновлялись сильнее прежнего, а первоначальное зло не уменьшалось нимало.

Во всех случаях, когда природа для некоторого облегчения опасной болезни внутреннего важного органа пыталась выделять несколько крови рвотой или кашлем, врач, duce natura, тотчас старался помочь этому спасительному движению обильным кровопусканием, которое неизбежно ослабляло больного в данное время и готовило ему вредные последствия в будущем.

Против часто появляющейся хронической тошноты слуга природы давал сильные рвотные, чтобы очистить желудок, но от этого всегда происходили неблагоприятные, иногда даже опасные для жизни последствия.

Иногда жизненное противодействие для облегчения внутреннего худосочия производит холодные опухоли подкожных желез; покорный своей наставнице, врач тотчас приводит эти опухоли в воспалительное состояние раздражающими мазями и пластырями, дабы вскрыть затем созревший веред и выпустить из него вредную болезнетворную материю. Но ежедневный опыт научает нас, что подобные действия почти без исключения только затягивают болезнь.

Подметив некоторое облегчение хронических болезней после ночного пота и естественного поноса, врач считал себя вправе следовать этим спасительным указаниям и назначал потогонные и разрешающие средства, иногда в течение многих лет, но результат всегда был противоположен ожиданиям и первоначальный недуг только ожесточался.

Пора бы понять, что все эти испражнения, боли, опухоли и др. явления, производимые природой в болезнях и кажущиеся произвольными отвлечениями, составляют в сущности припадки, дополняющие картину болезни, против которой необходимо искать средство динамическое, или гомеопатическое, т. е. производящее первоначальные действия, совершенно подобные действиям естественного повреждения, ибо только такое лекарство способно кратчайшим путем излечить болезнь.

Хотя старая школа приняла за правило помогать естественным усилиям природы, однако на практике она часто позволяет себе противное, прекращая внутрь вгоняющими и прерывающими (repercutientia et repellentia) средствами вышеупомянутые выделения, боли и переносы болезни, когда они становились слишком тягостны для больного. Так, боли, бессонницу и хронические поносы прекращают огромными приемами опия, рвоту — соляным раствором с примесью углекислого газа, вонючий ножной пот — холодными ваннами и вяжущими примочками, сыпи — свинцовыми и цинковыми составами, маточное кровотечение — впрыскиванием уксуса, изнурительный пот — квасцовой водой, частые приступы летучего жара на лице и на теле — селитрой и растительной или серной кислотами, кровотечение из носа — затыканием ноздрей полотняными свертками (тампонами), напитанными винным спиртом или вяжущими растворами, язвы на ногах — свинцовыми и цинковыми окисями, и пр., и пр. Но тысячи примеров достаточно доказывают, что это антипатическое лечение сопровождается по большей части печальнейшими последствиями. Короче, только на словах и на бумаге врач старой школы может гордиться титулом рационального врача, проникающего в основы болезни и вырывающего с корнем последнюю; на деле же оказывается, что он лечит только голый симптом и всегда почти ко вреду для больного.

Пособия, доставляемые одной природой в болезнях острых или хронических, конечно, несовершенны и сами по себе составляют болезнь, однако они все же лучше искусственных подражаний, ибо природа, производя свои переломы и отвлечения, следует особым, таинственным законам, которые не могут быть известны врачу; вот почему аллопатические подражания представляют собой действия гораздо более опасные, действующие с большей жестокостью на организм и с менее удовлетворительными результатами, чем даже произвольные усилия жизненного противодействия.

Так, например, старались подражать природе, производя кровотечение из носа посредством раздражающих снарядов для устранения приступов хронической головной боли, но хотя кровь из ноздрей текла обильно и значительно ослабляла больного, однако облегчение оказывалось гораздо слабее, чем от потери нескольких капель этой влаги, извергаемой одним только инстинктом природы, без всякой помощи искусства. Так называемый критический пот или понос, вызванные жизненным противодействием в свежей острой болезни, происшедшей от испуга, огорчения или простуды, прекращает недуг гораздо вернее, чем все потогонные и слабительные в совокупности.

Но, повторяю еще раз, что действия жизненной способности в болезнях не должны служить нам образцом. Разумный человек не должен подражать неразумной силе в ее усилиях к излечению. Эти усилия в сущности то же, что сама болезнь, картина которой дополняется болезненным поражением жизненной силы, поэтому также всякая искусственная поддержка этих усилий природы должна быть вредна, а прекращение даже опасно для жизни; аллопатия делает то и другое, хотя и называет себя рациональным лечением. Нет! Эта дивная сила, назначенная превосходно управлять телом в состоянии здоровья, присущая всем частям организма, как чувствительным, так и раздражительным нервным волокнам, этот неутомимый двигатель всех правильных действий органической машины, эта превосходная способность, говорю я, не создана для врачевания болезней, которое было бы достойно нашего подражания. Такое благородное и высокое искусство должно быть творением силы более возвышенной, задачей ума человеческого, который путем свободного мышления, суждения и индукции должен заботиться об этой жизненной способности, могучей, но автоматической и несостоятельной, когда она в отправлениях своих связана недугом; только разум наш может и должен возвратить ей первоначальную ее гармонию и свободу отправлений. И он действительно может совершить это, когда против естественного страдания вооружится подобным же врачебным, которое динамически пересилит и уничтожит первое и затем, исчезнув само собой, оставит организм совершенно здоровым. Тогда жизненная способность тотчас же снова возвратится к настоящей своей должности оживлять и сохранять организм в его здоровом состоянии, и все это превращение совершится без всяких болезненных и ослабляющих потрясений. Такому способу лечения учит нас гомеопатия.

Действительно, много больных, лечившихся по вышеупомянутым врачебным способам старой школы, избавились от своих болезней, но только от болезней скоротечных (и притом всегда не особенно тяжких), а не от хронических (за исключением разве только сифилиса). Впрочем и в этих скоротечных сравнительно безопасных болезнях результаты лечения, по трудности применяемых способов и неполноте выздоровления, нельзя назвать вполне удовлетворительными. Болезнь прекращали кровопусканиями, противодействием главному припадку болезни энантиопатическим, паллиативным средством (contraria contrariis), или же употреблением противодействующих и отвлекающих средств (antagonistica et revulsiva), направляемых на здоровые части организма, пока болезнь окончит свое естественное течение. Все эти способы чрезвычайно истощали силы и влаги организма, но врачи главным образом полагались на крепость жизненной силы, которая должна была всего более способствовать совершенному излечению болезни, равно как и последовательному восстановлению сил и питательных соков, похищенных у организма. Итак, жизненной силе дóлжно было преодолевать не только естественные скоротечные страдания, но и вредные последствия сурового лечения, что ей и удавалось во многих случаях, но часто с трудом и не в полной мере.

Во всяком случае, очень сомнительно, чтобы течение острых болезней могло сокращаться и выздоровление от них облегчаться от вмешательства аллопатического врачебного искусства, которое может только подражать отвлекающим и противодействующим явлениям природы, притом гораздо грубее и с большей тратой сил организма.

У старой школы есть еще один способ лечения, который называется возбуждающим и укрепляющим, так как он употребляет средства, известные под названием нервных, тонических, возбуждающих, укрепляющих (nervina, tonica, excitantia, confortantia, roborantia); это настоящий противодействующий (энантиопатический) способ, который будет рассмотрен подробнее в § 59.

Надобно удивляться, как мог врач хвалиться таким врачебным способом. Будто бы эта слабость, вызванная и поддерживаемая или усиливаемая хроническим худосочием, могла когда-либо исчезнуть при употреблении легонького рейнвейна или горячительного токайского вина, как пыталась доказать это школа бесчисленными опытами? Силы все более падают по мере увеличения приема этих раздражающих напитков, потому что истинная причина слабости — хроническая болезнь — не уничтожена, а также потому, что за всяким возбуждением жизненной способности следует по вторичному влиянию упадок сил.

Кора хины и множество сомнительных лекарств, известных под названием горьких, возвращали ли когда-нибудь силы больному? Все эти растительные вещества, которые считаются напрягающими мышечные волокна (tonica), укрепляющими, равно как все препараты железа, не прибавляют ли часто к прежним страданиям новых, им свойственных симптомов вместо того, чтобы излечить слабость, которая вызвана застарелой и неизвестной болезнью?

Удавалось ли когда-либо излечить или хотя бы облегчить на короткое время начинающееся расслабление руки или ноги (припадок весьма обыкновенный при хронических худосочиях) так называемыми мазями для успокоения нервов (unguenta nervina), или иными спиртовыми или бальзамическими втираниями? Удар электрической машины, или вольтова столба²⁰, производил ли когда-либо в подобных случаях истинно целебное действие? Он только ожесточает расслабление и, мало-помалу совершенно уничтожает всякую раздражимость мышц и всю чувствительность нервов пораженного члена.

Разве вещества, возбуждающие похоть (aphrodisiaca), как, например, амбра, настойка шпанских мушек, трюфели, имбирь, корица, ваниль и др., восстановляли когда-либо прочным образом половые силы, незаметно ослабленные всегда от скрытого хронического худосочия? Нет, эти возбудители производили мало-помалу совершенное бессилие.

Можно ли хвастаться кратковременным возбуждением и оживлением ослабленных органов, когда по закону всех паллиативных средств это облегчение покупается ценой ожесточения, даже неизлечимости самой болезни?

Хотя возбуждающие и укрепляющие средства, очевидно, полезны при выздоровлении больных от острых болезней, лечимых по старым методам, но эта польза ничто в сравнении с тем вредом, какой производят они в болезнях хронических.

Когда старая школа решительно не знает, что делать с какой-либо хронической болезнью, она наудачу назначает так называемые изменяющие средства (alterantia); главными и самыми страшными здесь оказываются ртутные препараты (каломель, сулема и серая ртутная мазь), которые употребляются при хронических (невенерических) болезнях в огромных приемах и в течение долгого времени. Изменения в теле, конечно, оказываются, но только далеко не те, какие желательны, и здоровье, наконец, совершенно подрывается от неуместного употребления вредного металла.

Хинная кора, представляющая гомеопатическое средство против чистой болотной перемежающейся лихорадки, когда болезнь не осложнена псорой, употребляется аллопатами в огромных приемах против всевозможных видов эндемических и эпидемических лихорадок. Школа не хочет знать, что лихорадка появляется почти каждый год с различным характером и, следовательно, требует каждый раз нового гомеопатического средства, одним или несколькими приемами которого она вполне излечивается в несколько дней. Так как эпидемические лихорадки представляются тоже с периодическими приступами (typus), а школа ничего, кроме этих типов, не знает и не хочет знать, притом другие противолихорадочные средства ей неизвестны, то и все ее заботы сосредоточены единственно на том, чтобы устранить тип эпидемической лихорадки частыми приемами хины и ее дорогого алкалоида хинина (чему жизненная способность, на этот раз вполне разумно, противится иногда по несколько месяцев) и, достигнув наконец желанной цели, считает лихорадку излеченной. Но после такого прекращения приступов лихорадки больной оказывается в худшем состоянии, чем при самой лихорадке: землистый цвет лица, одышка, чувство стягивания в подвздошной области, расстройство желудка с потерей аппетита, беспокойный сон, слабость сил и упадок духа, часто при заметной опухоли ног, живота, иногда также лица и рук, — вот признаки, с которыми выходит он из больницы в качестве выздоровевшего, и затем нередко нужны годы старательного гомеопатического лечения, чтобы только сохранить жизнь этому организму, глубоко надорванному искусственным худосочием, не говоря уже о совершенном выздоровлении.

При нервных горячках аллопатия пытается оживить подавленную деятельность нервной системы антипатическим употреблением валерианы; когда же это средство перестает оживлять больного, так как оно обладает этим свойством только в первоначальном своем действии, приемы его начинают увеличивать до тех пор, пока не достигнут полнейшего истощения жизнедеятельности; почти неизбежная смерть при этом рациональном лечении приписывается, однако, исключительно злокачественности болезни.

Едва ли не страшнее еще для хронического больного наперстянка (digitalis purpurea), которую старая школа находит превосходным средством, когда желает (чисто симптоматически) замедлить болезненно ускоренный пульс в хронических случаях. Действительно, после первого приема этого опасного средства, действующего здесь энантиопатически, ускоренный и раздраженный пульс успокаивается и биение артерий замедляется на несколько часов, но затем пульс ускоряется снова. Прием лекарства увеличивают, чтобы достигнуть прежней цели, пульс точно замедляется, но только на еще более короткий срок; наконец, даже огромные приемы наперстянки остаются в этом отношении недействительными; напротив того, пульс вследствие последовательного действия лекарства становится чаще, чем был до начала лечения, его почти нельзя сосчитать, что сопровождается полнейшей бессонницей, потерей аппетита и крайним упадком сил; в подобных случаях больной спасается от смерти разве только ценой неизлечимого умопомешательства²¹.

Так лечили представители старой медицинской школы, и больные должны были покоряться этой печальной необходимости за неимением ничего лучшего. Врачи не знали основных причин хронической (невенерической) болезни, хотя и хвалились, что лечат на основании причин (genesis morborum)²². Мы видели выше, как применяли они свои косвенные способы против огромного числа хронических болезней. Судороги, воспаления (полнокровие), лихорадки, общая и местная слабость, скопление слизи, завалы и пр., и пр. были рассматриваемы как генетические условия болезней и соответственно этому назначались средства противосудорожные, противовоспалительные, возбуждающие и укрепляющие, противогнилостные, выводящие, разрешающие, отвлекающие и противодействующие. Но по признакам столь общим нельзя находить лекарств, приличных для каждого случая болезни, по крайней мере, лекарств старой школы, врачебное действие которых ложно определялось исключительно действием их в болезнях (ex usu in morbis)²³.

Так же дерзко поступали и с болезнями, мнимые причины которых были еще загадочнее и заключались, например, в недостатке или избытке кислорода, азота, углерода или водорода во влагах тела, в неправильном возвышении или подавлении раздражительности, чувствительности и плодотворения, в расстройстве систем артерий, вен и волосных сосудов. Причинный способ лечения в подобных случаях не имел ни малейших средств для достижения этих фантастических целей и льстил только тщеславию врача, не принося больному ни малейшей пользы.

Наконец, обычай смешивать между собой разнородные и в сущности неизвестные лекарства по известным формулам (рецептам), существующий с древнейших времен и сделавшийся как бы законом, отнимает у старой школы всякий признак целесообразности. На первом месте такого рецепта стоит обыкновенно лекарство главное, называемое основанием (basis) и обязанное бороться с существенным свойством болезни; второе место занимают одно или несколько лекарств вспомогательных (adjuvantia), назначенных усиливать действие главного средства или же устранять тот или другой второстепенный признак болезни; наконец, в третьем ряду помещаются лекарства поправляющие (corrigentia). Эти различные лекарства, настоящие и действительные силы которых, повторяю, были неизвестны, старательно смешивались, а иногда также приводились в определенную форму посредством какого-нибудь сиропа или лекарственной воды, как средства восприемляющего (excipiens). Воображали, что каждое из этих средств совершенно выполнит назначение, отдельно на него возлагаемое, не подвергаясь противодействию других составных веществ смеси, — предположение в высшей степени странное и едва ли оправдываемое здоровым рассудком. Действительно, каждое из этих средств должно было более или менее уничтожать действие другого или же видоизменять и направлять его совершенно иначе, вследствие чего ожидаемое действие рецепта не могло быть достигнуто; вместо того часто следовало новое динамическое страдание, последствие лечения, вначале незаметное среди припадков естественной болезни, но развивавшееся более и более при долговременном употреблении рецепта, образуя искусственную болезнь, которой естественная осложнялась и усиливалась. В самых благоприятных случаях, когда рецепты часто переменялись, развивалась только общая слабость, так как лекарства, не направленные непосредственно к первоначальному страданию, действовали по большей части только на менее пораженные части организма.

Смешивать между собой многие лекарства, из которых каждое в свою очередь по большей части составлено из других простых веществ и действия которых (чистые и первоначальные) почти вовсе неизвестны составителю рецепта, заставлять больного принимать эту загадочную смесь и ожидать от того известный, заранее предвиденный результат, несообразно со здравым рассудком. От этой смеси, конечно, должны произойти последствия, но неожиданные и неспасительные, почему и самый способ лечения наудачу нельзя назвать врачебным.

Нелепость лекарственных составов в принципе понимали даже врачи старой школы, хотя и следовали на практике вековому заблуждению. Вот, например, как Marcus Hers (Hufeland, Journ. de med. pratique, II, p. 33) облегчает угрызения своей совести: "Приступая к лечению воспалительного состояния, мы не употребляем ни нашатыря, ни селитры, ни растительной кислоты отдельно, но или смешиваем многие, и даже очень многие из так называемых противовоспалительных лекарств между собой, или предписываем употреблять их одновременно. Если нужно остановить гниение, мы не довольствуемся для достижения этой цели употреблением одного из лекарств, признанных противогнилостными, каковы: хина, минеральные кислоты, баранья трава и др., но предпочитаем смешивать их между собой, или даже соединяем совершенно разнородные лекарства, не зная, которое по действию своему более прилично данному случаю и угодно ли будет этому наиболее целебному средству произвести желаемое действие, или нет. Вообще мы очень редко употребляем простые лекарства для возбуждения пота, очищения крови, разрешения застоев, для облегчения отхаркивания и даже для очищения первых путей; для этих целей прописываются всегда почти сложные рецепты, почему и опыты, производимые относительно простых средств, входящих в состав смеси, уже не могут быть верными. Правда, мы устанавливаем по правилам школы известную систему между лекарствами, содержащимися в наших рецептах, называя одно из них, предназначаемое к произведению главного действия, основанием (basis), а другие придаточными, или вспомогательными (adjuvantia), поправляющими вкус (corrigentia) и пр., но очевидно, что этот способ распределения лекарств по большей части совершенно произвольный. Придаточные или вспомогательные средства иногда производят совершенно столько же влияния на общее действие, как и главное лекарство, хотя в настоящее время мы не можем в точности определять силу их относительного действия. Даже влияние средств поправляющих на действие прочих лекарств не может быть ничтожным, но, вероятно, или усиливает последнее, или ослабляет, или дает ему иное направление. Таким образом, целебное действие, произведенное каким-либо сложным лекарством, необходимо рассматривать как результат всех лекарств, заключающихся в рецепте, и мы отнюдь не вправе выводить отсюда заключения о врачебном действии одного из этих лекарств. Говоря откровенно, мы еще очень мало знаем существенные качества лекарств, равно как и свойства чрезвычайно разнообразных комбинаций их при различном смешении, так что не можем сказать с уверенностью, как велико и разнообразно действие даже незначительного, по-видимому, вещества, когда последнее входит в тело человека в соединении с другими лекарствами".

Итак, поныне болезни человеческие лечили не на основании их свойств и указаний опыта, но или по одним догадкам и предположениям, или подражая так называемой целительной силе органической природы (vis naturae medicatrix), предоставленной самой себе, или, наконец, по способу противоприпадочному (cura palliativa) — contraria contrariis. Путем наблюдения, мышления и долговременного опыта я убедился, что вернейший и лучший путь к истинному врачеванию диаметрально противоположен вышеупомянутому и определяется следующей формулой: для врачевания легким, быстрым, верным и безопасным образом необходимо избирать при всякой болезни, если только она вообще излечима, такое лекарство, которое в здоровом организме производит само по себе страдание, подобное данному случаю болезни.

Никто поныне не учил этому способу, никто не применял его у постели больного. Однако если в нем одном только и скрывается истина (как это будет указано ниже), то следы ее мы должны открыть во всех предшествовавших периодах времени, хотя в продолжение тысячелетий она не была признаваема, ибо истина вечна, как верховно мудрый и благой Творец мира. Она может долго игнорироваться людьми, пока не наступит счастливая минута, когда лучи ее, подобно утренней заре, проникнут с неодолимой силой мрак предрассудков, чтобы затем беспрепятственно проливать свой ясный и немерцающий свет на благо человечества.

ПРИМЕРЫ БЕССОЗНАТЕЛЬНЫХ ГОМЕОПАТИЧЕСКИХ ИЗЛЕЧЕНИЙ,

ПРОИЗВОДИМЫХ ВРАЧАМИ СТАРОЙ ШКОЛЫ

Все больные, действительно излеченные лекарствами скоро и надежно, если только не были этим обязаны какому-либо счастливому случаю, например, самопроизвольному прекращению естественного хода скоротечной болезни или постоянному перевесу сил организма в продолжение аллопатических и антагонистических лечений (ибо большая разница между лечением косвенным и прямым, непосредственным, действительным) — все эти больные были неумышленно излечены врачами лекарством гомеопатическим, т. е. таким, которое способно было само по себе произвести состояние, подобное данному случаю болезни.

Если и были примеры (очень редкие) действительных излечений сложными лекарствами, то лекарство, по действиям превосходившее прочие, было всегда гомеопатическое.

Эта истина становится еще очевиднее там, где врачи исцеляли, действуя вопреки установленным правилам (допускающим только пользу смешения различных средств в виде рецепта), лекарством простым. Тогда с удивлением видели, что в этих случаях всегда помогало то лекарство, которое само по себе способно возбудить страдание, подобное произведенному болезнью, хотя врачи в этих случаях действовали бессознательно и как бы в припадке забвения правил своей школы. Они назначали лекарство, совершенно противное тому, которое следовало бы употребить по правилам общепринятой терапии, и только таким образом больные исцелялись быстро и вполне.

Вот несколько примеров бессознательного, неумышленного гомеопатического лечения, успех которого можно удовлетворительно объяснить только по закону подобия²⁴. Эти случаи приводятся здесь, однако, вовсе не в подкрепление гомеопатического учения, которое само по себе обладает достаточно прочными основаниями, но единственно для того, чтобы показать, как во все времена идея гомеопатии невольно проявлялась в сознании и действиях врачей и как близка она была к научному осуществлению²⁵. Уже автор книги, приписываемой Гиппократу, говорит о весьма упорной холере, излеченной единственно белой чемерицей (helleborus albus), которая, между тем, по свойству своему производит холеру, как это видели Forestus, Ledelius, Reimann и многие другие²⁶.

Английский пот, в начале убийственнее самой чумы, появившийся в первый раз в 1485 году и, по словам Willis, убивавший из 100 больных 99, до тех пор не уступал лечению, пока не начали давать больным потогонные лекарства, а с тех пор уже весьма немногие умирали от этих болезней, как замечает Sennert.

Понос, продолжавшийся уже несколько лет и угрожавший неизбежной смертью, когда все лекарства оказались недействительными, был излечен одним простолюдином скоро и надежно посредством слабительного, как замечает Fischer, что весьма удивляло последнего, но нисколько не удивляет меня.

Кроме многих других, свидетельство Мюррая и ежедневные опыты заставляют считать в числе главных припадков, вызываемых употреблением табака, головокружение, тошноту и тоскливость, но от этих-то именно страданий Diemerbroeck освободился именно курением табака, когда занемог при лечении повальных болезней в Голландии.

Вредное действие, замечаемое некоторыми авторами и между ними Georgi от употребления мухомора у камчадалов, обнаруживавшееся трясением, корчами и падучей болезнью, становилось благотворным в руках Ch. S. Whistling'а, с успехом употреблявшего мухомор против корчей, сопровождаемых трясением, и J. Ch. Bernhard'а, с пользой назначавшего это средство в некоторых видах падучей болезни.

Наблюдение Мюррая, что анисовое масло успокаивает боли желудка и гонит кишечные газы, не удивляет нас, когда мы знаем, что J. P. Abbrecht заметил боли желудка, а Р. Forest — жестокое колотье в кишках от анисового масла.

Если Fr. Hoffmann хвалит тысячелистник (Achillea millefolium) как полезное средство во многих кровавых поносах; если G. Е. Stahl, Buchnald и Loeseke находили его целебным при открытом геморрое; если Breslau и Quarin в своих "Коллекциях" упоминают о кровохарканиях, излеченных этим растением; наконец, если Thomasius у Галлера употреблял его с успехом против болей, то все эти излечения, очевидно, соответствуют самостоятельной силе растения, по которой оно производит истечения и испражнения крови, как то заметил Caspar Hoffmann, а равно и кровотечения из носа, как наблюдал Boekler.

Scovolo и многие другие излечивали толокнянником (Arbutus uva ursi) болезненное испущение сукровичной мочи, чего не могло бы оказаться, если бы это растение не производило само жару и слизи в моче, как заметил это Sauvages.

Если бы и не было подтверждено многочисленными опытами Stoerck, Marges, Planchon, du Monceau, F. Ch. Juncker, Chinz, Ehrmann и других врачей, что осенник (Colchicum autumnale) исцелял некоторый род водянки, то можно бы уже предполагать в нем это свойство, на основании способности его уменьшать отделение мочи, хотя с беспрестанным понуждением к мочеиспусканию, и производить в ней кирпичный осадок, как заметили это Stoerck и de Вегge. Весьма очевидно также, что излечение у ипохондриков одышки Герицом посредством осенника, равно как и устранение этого припадка в явной водяной болезни Штерком, с помощью того же растения, основывается на гомеопатической силе этого лекарства производить ту и другую одышку, замеченную Бержем.

Muralto видел, и это наблюдение всякому легко проверить, что ялаппа (Convolvulus jalappa) сверх желудочных болезней производит сильное беспокойство и продолжительное волнение. Потому каждому врачу, знакомому с гомеопатической системой, покажется вполне естественным, что это средство может облегчать у малолетних детей желудочные боли, сопровождаемые криком, и доставлять им спокойный сон, как основательно свидетельствует J. W. Wedel.

Известно, как это также достаточно подтверждают Murray, Hillary et Spielmann, что от александрийского листа (Folia sennae) появляются желудочные боли и происходит, как утверждают Casper Hoffmann и Fr. Hoffmann, пучение живота с появлением красных сыпей — обыкновенные причины бессонниц. Итак, вследствие этой естественной силы александрийского листа Detharding мог излечивать жестокие колотья живота и освобождать своих больных от бессонницы.

Stoerck должен бы понять, что замеченное им при употреблении свойство бадьяна (Dictamnus fraxinella) отделять вязкую слизь из матки происходило от той же силы этого растения, посредством которой он врачевал иногда хронические бели. Точно так же заметив, что ломонос (Clematis erecta) сам по себе мог производить шелудивые пупырья по всему телу, он не должен бы уже удивляться, что излечивал этим средством вид всеобщей сыпи, хронической, водянистой, разъедающей и пупырчатой.

Если очанка (Euphrasia), как говорит Murray, могла врачевать гноеточивые глаза и некоторые виды глазных воспалений, то она производила это по качеству, замеченному в ней Лобелиусом и состоящему в том, что она сама может производить подобные же воспаления.

По словам J. H. Lange, мускатный орех (Nuces moschatae) оказывался весьма целебным в истерических обмороках. Это можно объяснить только тем, что мускатный орех в большом приеме производит, по опыту Шмидта и Куллена, притупление чувств и всеобщую бесчувственность в здоровом теле.

Древнейший обычай наружного употребления розовой воды в глазных воспалениях, кажется, доказывает, что в лепестках цветка существует сила, целебная против этого недуга, Она основана на гомеопатическом качестве, по которому лепестки розы сами возбуждают род глазных воспалений, как Echtius, Ledelius и Rau доказали опытами.

Если, как пишут Pierre Rossi, van Mons, Joseph Monti, Sybel и другие, сумах ядовитый (Rhus toxicodendron) имеет свойство покрывать мало-помалу все тело прыщами, то легко понять, почему это растение может гомеопатически врачевать некоторые роды лишаев, как это наблюдали Dufresnoy и van Mons. Что дает сумаху способность исцелять паралич ног, сопровождаемый слабоумием, как сообщает нам Alderson, если не очевидное качество его, по которому он может сам собой производить всеобщее расслабление мышц с помрачением ума, заставляющим больного думать, что он скоро умрет, как это видел Zadig!

Если, по словам Carrere, сладко-горький паслен (Solanum dulcamara) оказывал пользу в жесточайшей простуде, то эта трава весьма способна вызывать, в холодную и сырую погоду, болезненные припадки, похожие на те, которые происходят от простуды, как заметили также Carrere и Starck. Fritze видел конвульсии, происшедшие от сладко-горького паслена (Solanum Dulcamara), a de Haen²⁷ — конвульсии, сопровождаемые бредом; малыми же приемами этой травы последний пользовал конвульсии, сопровождаемые бредом. Тщетно в области предположений искали причины, почему именно это растение излечивало столь верно некоторый род летучего жара и лишаи перед глазами Carrere, Fouquet и Poupart, но гомеопату эта причина очевидна: сладко-горький паслен сам по себе причиняет некоторый род летучего жара, и Carrere видел, как в одном случае от него произошел лишай, покрывавший все тело в продолжение двух недель; он заметил еще в других случаях, что эта трава производила летучий жар в руках, а иногда на губах маточного рукава.

Rucker видел, как от черного паслена (Solanum nigrum) произошло раздутие всего тела, a Gatacker и Cirillo могли на этом гомеопатическом основании вылечить этой травой один вид водянки.

Boerhave, Sydenham и Radcliff могли излечить другой род водянки бузиной (Sambucus niger) именно потому, что бузина, как говорил нам Haller, производит отеки от одного только прикладывания ее к наружным частям тела.

De Haen, Sarcone и Pringle заявляют, что они излечивали колотье в боку корнем морского лука (Scilla maritima), едкий сок которого не мог быть употреблен в этой болезни по общепринятой системе, требовавшей в таковых случаях только лекарств смягчающих, ослабляющих и прохлаждающих. Между тем, колотье в груди было излечено морским луком по гомеопатическому способу, ибо J. С. Wagner видел случаи, где от действия этого корня происходили колотье в груди и воспаление легких.

Многие врачи — Daniel Cruger, Rau, Kellner, Kaaw, Boerhave и другие — наблюдали, что дурман (Datura stramonium) производит необычайный бред и конвульсии. Это именно то качество, которое доставляло врачам средство исцелять дурманом бесноватость (т. е. странный бред, сопровождаемый судорожными движениями) и другие корчи, как это сообщают Sidren и Wedenberg. Таким же образом еще Sidren излечил род виттовой пляски, вызванной ртутными испарениями, равно и другую подобную же болезнь, причиненную испугом, ибо эта трава сама имеет свойство возбуждать невольные движения в членах, по наблюдениям Kaaw, Boerhave и Lobstein'а. Так как дурман может также, по многим наблюдениям и, между прочим, по наблюдениям Р. Schenk'а, лишить внезапно памяти и способности воспоминания, то он также пригоден к пользованию слабости памяти, по замечаниям Sauvages и Schinz. Schmalz мог также излечить дурманом задумчивость, перемежающуюся с бешенством, потому что эта трава, как сообщает a Costa, может производить эти попеременные омрачения души.

По замечанию многих врачей, как-то: Percival, Stahl и Quarin'a, употребление хины (Cinchona officinalis) производило боль под ложечкой; Morton, Eriborg, Bauer и Quarin видели от нее рвоту и понос; Daniel Cruger и Morton — обмороки: Thomson, Richard, Stahl и С. Е. Fischer — род желтухи; Quarin и Fischer — горький вкус во рту; другие, наконец, воспаление брюшины. Эти-то припадки в перемежающихся лихорадках, по совету Toril и Cleghorn'а требуют исключительного употребления хины. Также и целебное действие хины в истощении при расстройстве желудка и недостатке аппетита, следующих за острыми лихорадками, особенно если последние лечили кровопусканиями и слабительными, основано только на качестве этой коры порождать чрезвычайный упадок сил, состояние телесного и душевного расслабления, расстройство желудка и потерю аппетита, как заметили Cleghorn, Friborg, Cruger, Romberg, Stahl, Thomson и многие другие²⁸. Каким образом рвотным корнем (radix Ipecacuanhae) можно бы остановить кровавый понос, что делали Bagllo, Barberas, Gianella, Dalberg, Bergius и другие, если бы он не мог сам по себе производить кровавых поносов, по наблюдениям Murray, Scott и Geoffrey? Каким бы образом он мог быть столь полезным в судорожной одышке, как свидетельствуют Akenside, Meyer, Bang, Stoll, Fouquet и Ranoe, если б не имел свойства сам по себе производить этой болезни, и особенно одышки судорожной, как заметили Murray, Geoffrey и Scott? Нужны ли еще яснейшие доказательства, что для произведения врачевания болезней надобно употреблять лекарства, сходные по болезнетворным их качествам?

Нельзя было бы также понять, каким образом игнация (fabae Sancti Ignatii) могла быть столь благотворна против корчи, по уверению Herrmann, Valentin и одного безымянного автора, если бы она не могла сама собой производить подобные же корчи, как заметили Bergius, Camelli и Durius.

Особы, получившие контузию и ушиб, чувствуют колотье в боку, позывы к рвоте, острые и жгучие боли в подвздохах,сопровождаемыетоскливостью и трепетанием сердца, внезапными и невольными вздрагиваниями как бы от электрических сотрясений во время бодрствования и сна пощипыванье в поврежденных частях и пр. Так как баранник (Arnica montana) может сам собой производить подобные припадки, по наблюдениям Meza, Vicat, Crichton, Collin, Aaskow, Stoll и J. Chr. Lange²⁹, то легко понять, что эта трава может исцелять припадки, происшедшие от контузий, ушибов и падений, а следовательно, и сами болезни, происшедшие от таких случаев, как это подтверждается опытами многих врачей и целых народов в продолжение многих веков.

Кроме других страданий, причиняемых сонной одурью (Belladonna) у здоровых людей, она производит также припадки, составляющие вместе вид болезни, весьма подобной водобоязни и бешенству, происходящему от укушения бешеной собаки, который Thomas de Mayerne, Munon Buchholz и Neimicke действительно и совершенно исцеляли этой травой³⁰. Вот эти припадки: больной тщетно ищет сна, у него дыхание прерывисто, жажда чрезвычайная и сопровождаемая тоскливостью; когда же подают ему питье, он отталкивает его; лицо у него багрово, взгляд дикий и сверкающий, по наблюдениям F. С. Grimm'а над белладонной; больной чувствует чрезмерную жажду и не может утолить ее питьем, как наблюдали El. Camerarius и Sauter; не может ничего проглотить, по наблюдениям May, Lottinger, Sicelius, Buchave, d'Hermont, Manetti, Bicat, Cullen; чувствует побуждение кусать окружающих, и это побуждение сменяется страхом, по свидетельству Sauter, Dumaulin, Bachave, Mardorf; плюет вокруг себя, по словам Sauter'а; старается уйти, по наблюдению Dumoulin, Eb. Smelin и Buchholz; наконец, тело его в беспрерывном движении, по уверению Boucher, Eb. Gmelin и Sauter'a³¹. Белладонна излечивала также некоторые роды бешенства и задумчивости, ибо она сама имеет способность производить род безумия, как утверждают Rau, Grimm, May, Hasenest, Mardorf, Hoyer, Dillenius и другие³². Henning в продолжение трех месяцев бесполезно употреблял множество лекарств против темной воды с темными пятнами перед глазами, пока, наконец, не сделал произвольного заключения, что у больного была подагра, и не прописал ему, как бы нечаянно, белладонны³³, которой и излечил болезнь скоро и без всяких неудобств. Он, без сомнения, избрал бы это лекарство с самого начала, если бы знал, что только лекарства, от которых припадки походят на припадки врачуемой болезни, могут производить излечения верные и надежные, и что белладонна сама производит некоторый род темной воды с темными пятнами перед глазами, что наблюдали Sauter и Buchholz.

От белены (Hyoscyamus niger) проходили корчи, много походившие на падучую болезнь, по словам de Mayerne, Stoerck, Collin и других, по той же причине, по которой эта трава способна производить корчи, весьма похожие на падучую болезнь, как это замечено у El. Camerarius, Christoph Seliger, Hunerwolf, A. Hamilton, Planchon, a Costa и других. Fothergill, Stoerck, Hellwig и Ofterdinger с успехом употребляли белену в известных видах безумия, и многие другие врачи, без сомнения, употребляли бы ее так же удачно, если бы они не пытались лечить ею никакого другого безумия, кроме того, коего припадки подобны первоначальным действиям белены, т. е. тупого помрачения ума, какое Helmont, Wedel, J. S. Gmelin, la Serre, Hunerwolf, A. Hamilton, Kiernander, J. Stedmann, Tozzetti, J. Faber и Wendt наблюдали от этой травы. По сообщениям последних наблюдателей, белена производит истерику в высшей степени, и именно такого рода истерика была излечена этой травой, как находим это у J. A. P. Gessner, Stoerk и в Acta Natur. Cur. Schenkbecher не мог бы беленой излечить головокружения, продолжавшегося двадцать лет, если бы эта трава не имела естественного качества производить головокружение в высшей степени похожее на то, какое нам описывают Hаnerwolf, Blom, Navier, Planchon, Sloane, Stedmann, Greding, Wepfer, Wicat и Bernigau. Meyer Abramson долго мучил бешеного ревнивца бесполезными лекарствами, пока случайно не прописал ему белену как лекарство снотворное, что быстро излечило его. Если бы этот врач знал, что белена сама возбуждает ревность и бешенство в людях здоровых; если бы он знал, что это гомеопатическое лечение основано на законе естественном, то мог бы с самого начала назначить это лекарство с полной уверенностью. Смесь лекарств, которую Hecker употреблял при судорожном сжатии век, была бы бесполезна, если бы между этими средствами не находилась случайно белена, которая, по свидетельству Wepfer'a, производит подобное же страдание у людей здоровых. Withering равномерно никаким лекарством не мог устранить судорожное сжатие гортани и неспособность ее глотать что-нибудь, пока не прописал белены, которая сама одарена способностью производить судорожное сведение горла, сопровождаемое трудным глотанием, как наблюдали это Tozzetti, Hamilton, Beknigau, Sauvages и Hanerwolf.

Возможно ли, чтоб камфора (Laurus camphora), как пишет достойный веры Huxham, могла быть столь целебной в изнурительной нервной лихорадке, обнаруживающейся упадком теплоты в теле, чувствительности и сил, если бы она сама по сродной ей силе не производила состояния совершенно подобного, как наблюдали это William Alexander, Cullen и Fr. Hoffmann!

Горячие вина в малых приемах гомеопатически излечивают горячки чисто воспалительные, что дознано опытами С. Grivellati, Augenius, Al. Mundella и еще двух врачей. Уже Asclepiade излечил воспаление мозга малым приемом вина. Лихорадочный бред, сопровождаемый хриплым дыханием, — болезнь, подобную состоянию жестокого опьянения, — Rademacher вылечил в одну только ночь, заставив больного пить вино. Возможно ли не признать здесь силы раздражения от лекарства, сходного с болезнью?

Известно, что крепкий настой чая (Thea Bohea) причиняет трепетание сердца и тоскливость особам, не привыкшим к нему; вот почему малое количество этого питья служит превосходным лекарством от упомянутых страданий, когда они происходят от другой возбудительной причины, как свидетельствует G. L. Rau.

Состояние, подобное последней борьбе со смертью, в котором больного мучат судороги, отнимающие у него память и сменяемые приступами спазмодического и прерывистого дыхания, часто также всхлипывающего и храпящего, в продолжение чего тело и лицо у него остаются холодны как лед, ноги и руки синие, а пульс слабый, Stutz безуспешно лечил щелочью, но потом излечил весьма счастливо, скоро и надежно, маковым соком (Opium), ибо все эти припадки находятся между самородными действиями мака, как заметил это Schweikert и другие. Кто не признает здесь гомеопатического лечения, выполненного врачом совершенно бессознательно? Опиум также производит, по наблюдениям Vicat, J. С. Grimm и других, сильную и почти непреодолимую наклонность ко сну, сопровождаемую обильным пóтом и бредом. При всем этом Osthoff боялся употреблять его в повальной лихорадке, отличавшейся припадками, весьма сходными, затем что система, которой он следовал, запрещала давать это лекарство в подобных случаях. Только после, бесполезно перепробовав уже все известные лекарства, он решился наудачу испытать маковый сок, и действие его оказалось совершенно целебным, как и должно быть по непреложному гомеопатическому закону. J. Lind признаётся, что головные боли и жар кожи, сопровождаемый пóтом, трудно выступавшим, проходили от опиума: "Голова освежалась, палящий лихорадочный жар пропадал, и пот появлялся легко и обильно из охлажденной кожи". Но Lind не знает, что причина помощи, оказанной здесь маковым соком, обусловлена тем, что он может производить весьма подобные болезненные состояния в людях здоровых. Так говорит Alston: "Опий есть лекарство, возбуждающее жар, но также известно, что это средство и уменьшает жар, когда последний уже развился". De la Guerene дает маковый сок в лихорадке, сопровождаемой жестокой головной болью, неровным и напряженным пульсом, сухостью и жесткостью кожи, палящим жаром, при ослабляющем поте, трудно выступающем и всегда сопровождаемом значительным беспокойством в теле. Он счастливо лечил при помощи этого лекарства, но он не знал, что маковый сок производил здесь целебное действие потому, что мог возбуждать совершенно подобное же лихорадочное состояние в здоровых людях, как свидетельствуют об этом многие наблюдатели. В лихорадке, когда больные лишались употребления языка, когда при открытых глазах они впадали в летаргический сон с членами вытянутыми, дыханием тяжелым, с сопением и хрипением — болезнь, совершенно подобная припадкам, какие сам опий может произвести, как заметили De la Croix, Rademacher, Crumpe, Pyl, Vicat, Sauvages и многие другие. Ch. Ludw. Hoffman находит, что опий был единственным спасением в этих случаях, что очень естественно, ибо это было гомеопатическое лекарство. Точно так же Wirtensohn, Sydenham и Marcus излечивали подобные же летаргические лихорадки маковым соком. Спячка, которую лечил de Meza, не могла прекратиться ни от какого другого лекарства, кроме макового сока, который действовал здесь гомеопатически, потому что сам производит спячку. С. С. Matthai, лечивший долгое время несоответственными лекарствами одного больного, страдавшего упорным нервическим страданием, коего главными припадками были бесчувствие и онемение в руках, бедрах и нижней части живота, излечил его наконец опием, который, по словам Stutz, J. Young и других, способен сам по себе вызывать такое состояние в высшей степени. Излечение летаргии, продолжавшейся по целым дням, которую Hufeland уничтожал посредством макового сока, основывалось на том же гомеопатическом законе, не признаваемом поныне. В одном случае падучая болезнь являлась только в продолжение сна больного; De Haen нашел, что это был не сон естественный, а летаргическое забытье с шумным дыханием, — состояние, производимое маковым соком в здоровых людях, и только опием он превратил его в сон здоровый, излечив в то же время и падучую болезнь. Маковый сок, как всем известно, исключительнее всех растительных веществ производит сильнейшие и продолжительнейшие завалы; вот почему в малых приемах он же служил вернейшим лекарством от опаснейших завалов. Этот опиум, который по своему первоначальному действию столь быстро останавливает испражнение низом и причиняет запор, найден Траллем как единственное средство против боли подвздошной кишки, после всех испражняющих и других несообразных лекарств, которыми он тщетно мучил своего больного. Точно так же Lentilius и G. W. Wedel, равно как и Wirthenson, Bell, Heister и Richter, нашли, что маковый сок, данный без других примесей, был спасительным в таковых случаях. Bohn также был убежден опытом, что опиаты сами по себе могли разрешать переполнение кишок в подвздошной колике (miserere), а великий Frederic Hoffmann в самых опасных случаях этого рода, мог доверять только маковому соку, прописанному с болеутолительными каплями liquor anodynus. Могут ли все теории, содержащиеся в двухстах тысячах медицинских томов, представить нам основательное изъяснение этих фактов, равно как и многих им подобных? Приведет ли нас хотя одно из их правил к великому естественному закону, управляющему всеми врачеваниями истинными, скорыми и надежными, т. е. к закону, что лекарства должны быть употребляемы по подобию своих натуральных действий, открываемых опытами над здоровыми, действиям врачуемой болезни?

Rave и Vedekind излечивали злокачественные бели казачьим можжевельником (Sabina), который, как это хорошо известно в народе, производит кровотечения из матки, а с ними и выкидыш у здоровых. Кто может отвергать здесь гомеопатический закон?

Каким бы образом мускус (Moschus) мог быть лекарством почти специфическим в судорожной одышке (asthma Millari), если бы он не мог сам причинять слабой грудной боли без кашля, как наблюдал это Frederic Hoffmann?

Каким бы образом прививная оспа могла предохранять нас от сливной, если не гомеопатическим? Кроме других подобий между этими двумя болезнями, я замечу только, что предохранительная оспа, точно также как и оспа сливная, могут появляться только один раз в жизни, что их язвины одинаковой глубины, что они обе производят опухоли плечевых желез, некоторое подобие лихорадки, воспалительную красноту вокруг каждого гноевого прыща, наконец, воспаление глаз и судороги. Предохранительная оспа уничтожила бы сливную, даже уже появившуюся, если бы последняя не имела силы, превышающей силу предохранительной. Итак, последней недостает только высшей степени напряженности, которая, по естественному закону, всегда должна быть в соединении с гомеопатическим подобием, для того, дабы врачевание могло быть действительно (§ 152). Поэтому предохранительная оспа может быть употреблена только прежде, чем сливная оспа, сильнейшая первой, заразит тело. Таким образом, прививная оспа производит недуг, весьма подобный сливной оспе (гомеопатическая болезнь), по протечении которого человеческий организм, способный подвергаться только один раз той или другой из этих болезней, остается уже свободным от подобной заразы.

Известно, что задержание мочи есть один из обыкновеннейших и самых тяжких припадков, производимых шпанскими мушками (Lytta vesicatoria), как утверждают Jon. Camerarius, Baccius, van Hilden, Forest, J. Lanzoni, van der Wiel и Werlhoff³⁴. Потому осторожное внутреннее употребление шпанских мушек должно быть весьма целебным гомеопатическим лекарством в болезненных мочерезах, происшедших от другой причины. Не считая почти всех греческих врачей, Th. Bartholin, Young, Smith, Raymond, de Meza, Brisbane и другие совершенно излечивали шпанскими мушками болезненные запоры мочи, происходившие не от механического препятствия. Huxham видел самые спасительные действия этого лекарства в подобных случаях. В недавней и воспалительной гонорее, в коей Sachs de Lewenheim, Haunaeus, Bartholin, Lister, Mead, и особенно Werlhoff, с наилучшим успехом употребляли шпанские мушки в приемах сколько возможно меньших, они, видимо, устраняли самые жестокие припадки, при самом их начале. Причина этому та, что они имеют собственную силу производить, по словам всех почти наблюдателей, болезненные запоры и жгучую мочу, а равно и воспаление мочевого прохода как то, как утверждает Wendt, и даже некоторый род воспалительной гонореи, по уверению Wichmann'a³⁵. Внутреннее употребление серы нередко причиняет у чувствительных людей жиленье, сопровождаемое иногда болями желудка и рвотой, как свидетельствует это Walther; и по причине этого качества, серой удавалось вылечивать припадки натужного поноса (dysenteira), а по Werlhoff'у — геморроидальное жиленье, равно как по Rave — геморроидальное колотье в кишках. Известно, что теплицкие ванны, как и все другие воды серные, теплые и горячие, часто производят сыпь, называемую ванными пятнами и по виду сходную с коростой шерстобитов; по этой-то гомеопатической силе упомянутые ванны, равно как и сама сера, излечивали прочным образом многие накожные сыпи. Что удушливее серных паров? Однако пары зажженной серы Bucquet нашел наилучшим лекарством для оживления людей, замерзших и задохшихся от какой-либо другой причины.

Английские врачи нашли, что азотная кислота (acidum nitricum) была спасительнейшим лекарством от слюнотечения и язв во рту, вызванных употреблением ртути. Эта кислота не могла бы совершить врачевания, если бы сама не имела силы производить слюнотечение и изъязвления рта, касаясь только кожи тела в ванне, как свидетельствуют о сем Scott и Blair; Aloyn же, Luke, J. Ferriar и G. Kellie видели такие же признаки и от внутреннего употребления этой кислоты.

Eritze видел, что от ванны, напитанной едким кали (Kali causticum) произошел род столбняка, а Alexandre Humboldt распущенной виннокаменной солью (род полуедкой щелочи) производил раздражение мышц до степени столбняка. Чем же объяснить действие едкой щелочи в столбняке, где Stutz и другие находили ее столь спасительной, как не гомеопатической силой лекарства?

Мышьяк, обладающий чрезвычайной способностью изменять состояние человеческого здоровья, не мог бы совершать изумительных излечений рака на лице, по наблюдениям множества врачей, из коих я назову только G. Fallopius, Bernhardi и Roennow'a, если бы эта металлическая окись не имела способности производить в людях здоровых опухоли, весьма болезненные и трудные к излечению, по словам Amatus le Potrugais, разъедающие язвы, по замечанию Heimreich'a и Кларе, и раковые язвы, по наблюдениям Heinze. Древние не хвалили бы целительной силы пластыря Angelus Sala, названного магнитным и содержащего мышьяк, против заразительных паховиков (бубонов) и чумных карбункулов, если бы мышьяк, по словам Degner'a и Кnаpе, не имел сам по себе свойства производить воспалительные опухоли, быстро переходящие в гангрену и черные прыщики, как наблюдали это Werzascha и Pfann. Откуда происходила бы целебная сила мышьяка в некоторых видах перемежающихся лихорадок (сила, подтвержденная тысячью опытов, но еще не примененная с достаточной осмотрительностью), которую превозносило множество врачей, например, Nicolaus Myrepsus, потом Slevogt, Molitor, Jakobi, J. С. Bernhardt, Jungken, Fauve, Brera, Darwin, May, Jakson и Fowler, если бы она не была основана на его природном свойстве вызывать лихорадки, замеченном всеми почти наблюдателями, особенно Amatus le Portugais, Degner, Buchholz, Heun и Knape? Мы можем поверить замечанию Edouard Alexander's, что мышьяк есть главное лекарство от грудной жабы, так как Otto Tachenius, Guilbert, Preussius, Thilenius и Pyl заметили при употреблении этого лекарства стеснение груди, Greiselius — одышку, почти захватывающую дыхание, a Majault — одышку, развивающуюся на ходьбе и сопровождаемую изнеможением.

Корчи, производимые медью, и (по Tondi, Ramsay, Fabas, Pyl и Cosmier) примесь медных частиц в пищу, равно как и повторенные приступы падучей болезни, происходившие от проглатывания медной монеты, по наблюдениям Jac. Lazerme, и нашатыря по заявлению Pfundel'a, довольно ясно показывают нам, как могли вылечивать медью некоторый род пляски Святого Витта по словам Robert Willan, Walcker, Thuessink и Delarive'a, и как могли часто прекращать препаратами из меди некоторый вид падучей болезни, что доказали удачными опытами Batty, Baumes, Bierling, Boerhaave, Causland, Feuerstein, Cullen, Dunkan, Helvetius. Lieb, Magennis, C. Fr. Michaelis, Reil, Russel, Stisser, Thilenius, Weissmann, Weizenbreyer, Whithers и другие.

Если Poterius, Wepier, Wedel, Fr, Hoffmann, R. A. Vogel, Thierry и Albrecht излечивали оловом род чахотки, сухотку, хронические простуды и водянистую сыпь, то они производили это посредством способности, свойственной самому олову, производить род чахотки, что заметил уже G. E. Stahl. Возможно ли, чтобы олово, по словам Geischlager'a, могло излечивать боли желудка, если бы само не возбуждало подобных же страданий, как это видели тот же Geischlager и Stahl?

Разве вредное свойство свинца производить жесточайшие запоры и даже боль в подвздошной кишке, как заметили это Thunberg, Wilson, Luzuriaga и другие, не должно убедить нас, что он имеет силу врачевать подобные же болезни, происшедшие от другой побудительной причины? Составляет ли этот металл исключение из гомеопатического закона? Нет! Angelus Sala внутренним употреблением свинца излечил боль в подвздошной кишке, a J. Agricola — опасный завал кишок. Свинцовые пилюли, с помощью которых многие врачи, как-то: Helmont, Naudeau, Pererius, Rivinus, Sydenham, Zacutus le Portugais, Bloch и другие, столь счастливо лечили род боли в подвздошной кишке и разные упорные засорения желудка, эти пилюли, говорю я, доставляли пользу не механическим только действием по своей тяжести (в таком случае золото оказалось бы полезнее); нет, они действовали преимущественно как гомеопатическое лекарство. Если некогда врачи излечивали упорные ипохондрические болезни свинцом, то пусть припомнят собственное свойство этого металла производить ипохондрические припадки, как это видим в описании вредных действий его у Luzuriag'a.

Неудивительно, что Marcus ртутью (Hydrargyrum) скоро излечил воспалительную опухоль языка и гортани, потому что это лекарство, по ежедневному и бесконечно повторяемому опыту всех врачей, способно производить воспаление и опухоль в полости рта, что производит оно точно так же и на коже всего тела, но уже наружным прикладыванием в виде мази или пластыря, как видели на опыте Degner, Eriese, Alberti, Engel и другие. Замеченные от употребления ртути болезни: слабоумие (Swedjaur), помешательство ума (Degner) и бешенство (Lerrey), равно дознанная и почти отличительная способность этого лекарства производить слюнотечение, очевидно объясняют нам, почему William Perfect мог ртутью излечить надежным образом задумчивость, сопровождаемую беспрестанным плеванием.

Отчего Seelig был столь счастлив в лечении ртутью жабы, сопровождаемой горячкой с багровыми пятнами, а Hamilton, Hoffmann, Marcus, Rush, Golden, Bailey и Mirhaelis — в других зловредных жабах? Конечно, потому что этот металл может сам производить род весьма злокачественной жабы³⁶.

Разве Sauter не гомеопатическим образом излечил язвенное воспаление рта, сопровождаемое молочницей и зловонием, подобным происходящему от застарелого слюнотечения, заставляя больного полоскать горло раствором сулемы (Mercurius sublimatus)? A Bloch не уничтожал ли ртутью молочницы, следуя тому же естественному закону, потому что ртуть производит, сверх других язв во рту, также и род молочниц, как свидетельствуют нам Schlegel и Thomas Acrey? Hecker употреблял с успехом многие составные лекарства от костоеды, вызванной сливной оспой. По счастью, между всеми этими средствами находилась также и ртуть, одаренная свойством гомеопатически врачевать этот недуг, потому что она принадлежит к тем редким лекарствам, которые сами собой могут порождать костоеду, как доказывает нам это множество усиленных ртутных лечений сифилиса, равно как и других болезней венерических, например, лечение G. Ph. Michaelis'a. Этот металл, при долгом употреблении неизбежно производящий костоеду, становится весьма спасительным для гомеопатического лечения костоеды, происшедшей от ранения костей, чему весьма замечательные примеры приводят нам Justus Schlegel, Joerdens и J. Matth. Muller. Другие излечения сифилитических костоед, которые J. F. W. Neu и J. D. Metzger произвели также ртутью, свидетельствуют нам о гомеопатической силе ее и в этой болезни.

Читая сочинения о целебном свойстве электричества, дóлжно удивляться тесному отношению, в каком находятся боли и припадки, возбуждаемые им в различных частях тела, с припадками тех болезней, которые оно счастливо врачевало, будучи применено по гомеопатическому закону. Есть множество авторов, наблюдавших, как положительное электричество производило в своем первоначальном действии ускорение пульса. Sauvages, Delas и Barillon видели даже, что оно производило полные лихорадочные приступы. Эта способность порождать лихорадку была причиной, почему Gardin, Wilkinson, Syme и Wesley одним только электричеством могли излечить лихорадку трехдневную, a Zefzel и Wiliermoz — даже лихорадки четырехдневные. Электричество, как известно, производит также как бы судорожное укорочение мышц, и de Sans мог даже по произволу вызывать им беспрерывные судороги в руке одной девушки. Итак, благодаря собственно этому свойству электричества, причиняющему судороги, de Sans и Franklin могли устранять их, a Theden излечил одну десятилетнюю девочку, потерявшую от действия громового удара употребление языка, причем левая рука почти отнялась, тогда как правая и ноги беспрерывно находились в непроизвольном движении, а пальцы левой руки — в судорожном сокращении. Электричество производит также род боли бедра, как заметил это Jallobert; вот почему оно могло гомеопатически излечить подобную боль бедра, как доказали опытами Hiortberg, Lovet, Arrigoni, Daboueix, Mauduyt, Syme и Wesley. Многие врачи излечивали электричеством род воспаления глаз, ибо оно имеет способность производить подобные воспаления, что видели Patric Dickson и Bertholon. Fushel излечил, наконец, растяжение вены электричеством, которое обладает этой целебной силой единственно по свойству своему производить опухоли в венах, как заметил Jallobert.

Albers говорит нам, что непрерывный жар жестокой горячки с 130 ударами пульса в минуту, был значительно ослаблен теплой ваннойпо 100° Фаренгейтова термометра, и что биение пульса уменьшилось до 110 ударов в минуту. Loeffler нашел, что теплые припарки были весьма спасительны в воспалении мозга, происшедшем от палящего солнечного зноя или от печного жара, действовавших на голову; точно так же Callisen нашел, что примочки из теплой воды, прикладываемые к голове, были полезнейшим лекарством при воспалении мозга.

Медицина большей частью своих специфических лекарств, единственных, которыми она может изгонять болезни путем прямым, одолжена или слепому случаю, или здравому смыслу людей из низших классов общества. Таким-то образом счастливо лечили сифилис ртутью, боли от ушибов и падений — баранником (Arnica), перемежающуюся болотную лихорадку — хиной, недавно происшедшую коросту — серным цветом, и проч.

Иногда просто случай приводил врачей к гомеопатическому врачеванию, но счастливые последствия, которыми оно всегда увенчивалось, не наводили их на естественный закон, бывший тому причиной. Заставляя больного, подвергшегося лихорадке от простуды, пить настой из бузинных цветов, они думали выводить через кожу мнимые испаряемые материи, которые простуда, как предполагали, привела в состояние застоя; настоящей же причиной такого явления служит то, что бузина, которая сама по себе может произвести совершенно подобную лихорадку, вылечивает болезнь гомеопатически; такое врачевание еще успешнее и скорее, когда лекарственное питье употребляют в малом количестве, не производящем пота. Есть обыкновение прикладывать припарки весьма теплые и часто переменяемые к твердым и весьма болезненным опухолям, которых беспрерывное воспаление препятствует выходу гноя, причиняя в то же время нестерпимые боли; действительно, вскоре воспаление и боли уменьшаются и наступает нагноение, что узнаётся по лоснящемуся, мягкому и желтоватому возвышению опухоли. Очевидно, что здесь гомеопатическим образом устранено непрерывное воспаление, присоединением к нему более сильного жара от припарки, и что таким образом облегчено образование гнойного нарыва, но школа воображает, что она смягчила отвердение опухоли влажностью припарочной кашки. Почему с успехом употребляют в некоторых воспалениях глаз мазь из красной ртутной окиси, которая имеет неоспоримую способность воспалять глаза? Ужели трудно понять, что здесь следуют пути гомеопатическому? Почему малый прием сока петрушки столь целителен в беспрестанном позыве к мочеиспусканию, почти всегда тщетном и сопровождаемом тоскливостью, что мы нередко видим у малых детей? Почему небольшое количество сока этого растения является столь очевидно благотворным в простой гонорее, отличающейся частым побуждением испускать мочу, почти всегда напрасным и весьма болезненным? По причине совершенно простой — сок петрушки может возбуждать в людях здоровых частые болезненные и почти всегда тщетные позывы к мочеиспусканию. Мокротную жабу удачно лечат корнем бедренца (Pimpinella), который сам производит обильное отделение мокроты в бронхах и гортани, останавливают кровотечения из матки самым малым приемом сока из листьев казачьего можжевельника (Sabina), который сам по себе производит бели. Многие врачи находили, что малые приемы опия — лекарства, пучащего живот, — были целебнейшим и вернейшим средством в засорениях, произведенных запертой грыжей, равно как и в боли подвздошной кишки, но не понимали закона, управлявшего этими врачеваниями. Излечивают язвы в гортани малыми приемами ртути, которая сама производит их в первоначальных своих действиях; поносы прекращают ревенем, лекарством слабительным; бешенство врачуют белладонной, возбуждающей подобную же болезнь; состояние, подобное спячке в горячках, исправляют, как бы волшебством, предписывая больныммалые приемы опия, лекарства разгорячающего и в то же времяусыпляющего, и пр., и пр.

Прибавим еще к этим примерам несколько других, взятых из домашней жизни людей, вовсе не знакомых с медициной.

К членам, только что ознобленным, прикладывают мерзлую кислую капусту, или оттирают их снегом³⁷.

Опытный повар приближает обожженную руку свою на некоторое расстояние к огню, несмотря на усиление боли, которую он чувствует в ней сначала, зная, что таким образом он может вскоре, и часто даже в несколько минут, вновь сделать кожу на обожженной части здоровой и уничтожить всю боль. Таким образом, уже Fernelius думал, что приближение к огню есть самое полезное лекарство для того, чтоб унять боль в обожженной части. John Hunter приводит случаи величайшего вреда, причиненного лечением ожога холодной водой, и далеко предпочитает этому способу приближение обожженного члена к огню, следуя в этом не учению медицинских преданий, предписывающему от воспалений вещества прохлаждающие (contraria contrariis), а опыту, который научил его, что подобное обожжение будет здесь наилучшим лекарством,

Многие ремесленники, например, столяры, прикладывают к обожженному месту лекарство, возбуждающее подобное жжение, именно винный спирт, крепкий и довольно нагретый, или скипидар, и вылечиваются таким образом в несколько часов, тогда как прохлаждающие мази не могли бы подействовать на ожог в несколько месяцев, а холодная вода ожесточила бы только болезнь.

Sydenham говорит: "Винный спирт, несколько раз сряду приложенный, предпочтительнее всякого лекарства от ожога". Benjamin Bell подтверждает тот же опыт: "Одно из наилучших лекарств от ожога есть винный спирт. Когда его прикладывают, он, кажется, на минуту усиливает боль, но она вскоре унимается, сменяясь ощущением приятным и успокаивающим. Это лекарство действует лучше, когда погружают обожженные части в винный спирт, но если этого нельзя сделать, то дóлжно беспрестанно покрывать их тряпкой, намоченной в упомянутой жидкости". Я прибавлю еще: винный спирт нагретый, и даже весьма нагретый, действует гораздо скорее, вернее и целебнее, потому что он еще гораздо более имеет в себе гомеопатические свойства, чем ненагретый. Опыт всегда подтверждал мне это удивительным образом.

Edward Kentish, часто лечивший угольщиков, страшно обжигаемых горячим чадом копей, заставлял их прикладывать к ожогам скипидар или нагретый винный спирт как наилучшее лекарство при обширнейших и опаснейших ожогах. Никакое средство не может быть более гомеопатическим, как это, зато оно же и самое целебное. Heister, врач с глубокими сведениями, утверждает то же самое своим опытом и хвалит в этом отношении прикладывание скипидара, винного спирта и припарок столь горячих, как только можно стерпеть.

Чтобы убедиться разительнейшим образом в удивительном превосходстве способа гомеопатического (предписывающего прикладывать к частям, опаленным ожогом, лекарства, возбуждающие жгучее ощущение и подобный жар), перед способом антипатическим (предписывающим лекарства прохлаждающие и остужающие), надобно видеть чистые опыты, когда употребляют эти два противоположные способа у одного и того же больного и при одинаковой степени ожога.

Так, John Bell (Kuhn. Phys.–med. Journ. Leipzig, 1801, S. 428) лечил одну руку у обожженной дамы скипидаром, а другую холодной водой. Боли в первой руке совершенно прекратились через полчаса, в другой же не прекращались в течение шести часов, усиливаясь каждый раз, как только руку вынимали из воды, хотя бы на мгновение, причем заживление этой руки значительно затянулось сравнительно с первой.

Точно так же John Anderson (Kentish, loc. cit., S. 43) лечил горничную, у которой лицо и руки были обожжены кипящим салом: "Лицо, сильно обожженное и жестоко болевшее, было обложено компрессом с терпентинным маслом, руку же сама больная уже смочила холодной водой и желала продолжать это лечение еще несколько часов. Спустя семь часов ожог лица значительно облегчился. Примочка из холодной воды на руку часто возобновлялась со значительным усилением болей при каждой смене, однако воспаление явно усилилось. В следующую за тем ночь больная вовсе не могла заснуть от сильных болей в руке, и к утру воспаление распространилось выше локтя, причем по всей руке и кисти появилось много больших пузырей и толстых струпьев; затем на руку положена была теплая припарка. Ожег лица прошел совершенно; рука же зажила не раньше 14-ти дней при употреблении мягчительных средств".

Что касается вреда холодных примочек при ожогах, то его подтверждает, кроме J. Hunter'a, также W. Fabric, v. Hilden (De combustionibus libellus, Basil. 1607, Cap. V. p. II): "Холодные примочки при ожогах действуют очень вредно, вызывая воспаление, нагноение и иногда даже гангрену".

Старый, опытный жнец, даже вообще не употребляющий спиртных напитков, когда он на солнце так разгорячается от своей работы, что бывает близок к горячечному состоянию, не станет пить холодной воды (contraria contrariis), но выпьет глоток водки — напитка разгорячающего. Опыт, учитель истины, убедил его в пользе этого гомеопатического врачевания: жар и усталость его скоро исчезают. Zimmermann свидетельствует, что жители жарких стран делают то же самое с наилучшим успехом, т. е. пьют немного какой-либо спиртной жидкости после сильного разгорячения.

Итак, мы видим, что время от времени встречаются врачи, которые предчувствовали, что лекарства излечивают больных своей способностью производить припадки, сходные с припадками врачуемой болезни.

Таким образом, Boulduo понял, что слабительное свойство ревеня есть причина его способности останавливать поносы.

Detharding угадал, что настойка из александринского листа может унимать колику по причине своего сродного свойства — возбуждать колики в людях здоровых.

Thoury свидетельствует, что положительное электричество ускоряет биение пульса, но также и замедляет, когда он бьется слишком скоро от действия болезни.

Bertholon признаётся, что электричество ослабляет и уничтожает болезнь весьма сходную с той, которую оно само производит.

Stoerck думает, что "дурман, вызывающий умопомешательство и бешенство в здоровых людях, очень полезно давать помешанным, чтобы возвратить им употребление рассудка, произведя перемену в их идеях".

Но Stahl, врач одного датского полка, яснее всех высказал в этом отношении свое убеждение: "Принятое в медицине правило, вследствие которого дóлжно лечить болезни противоположными лекарствами (contraria contrariis), совершенно ложно, и я убежден в том, что болезнь должна уничтожаться лекарством, производящим сходное страдание (similia similibus); таким образом излечивали ожоги, приближая к огню обожженную часть, отмороженные члены — через приложение снега или самой холодной воды, воспаления и ушибы — дистиллированными спиртами, а наклонность к желудочной отрыжке — маленькими приемами серной кислоты".

Итак, врачи часто приближались к великой истине, но они ограничивались только поверхностными идеями, и таким образом перерождение, столь решительно необходимое, прежней терапии в искусство истинного, чистого и верного врачевания оставались без исполнения до наших дней.

Высшее и единственное назначение врача состоит в том, чтобы возвращать здоровье больному — излечивать его¹.

Идеал лечения состоит в том, чтобы восстановить здоровье больного скоро, легко и прочно, или устранить и совершенно уничтожить болезнь во всем ее объеме кратчайшим, вернейшим и безвреднейшим способом, на основании ясных и очевидных данных.

Четыре условия необходимы для врача, желающего действовать основательно, согласно своей высокой цели, и быть истинным художником в искусстве лечения: 1) определить в точности, что дóлжно лечить в каждом данном случае (распознавание болезни, показание); 2) знать целительные свойства различных лекарств (лекарствоведение); 3) уметь применять лекарство к болезни так, чтобы выздоровление необходимо последовало, для чего необходимы как точный выбор лекарства, так и знание настоящей меры приема и времени его повторения; наконец, 4) знать и устранять обстоятельства, препятствующие выздоровлению, для того, чтобы последнее было надежно.

Врач должен быть также и охранителем здоровья, если ему известны причины, производящие и поддерживающие болезни, и если он может устранить их в обыкновенном образе жизни здорового человека.

Пособием при лечении служат врачу вероятные поводы к заболеванию при острой болезни, равно как наиболее важные моменты истории болезни при недугах хронических, с целью определения их причин, но большей частью заключающихся в действии хронической миазмы, причем необходимо определить телосложение и темперамент больного (особенно при хронических болезнях), его характер и душевное настроение, занятия, образ жизни, привычки, общественные и домашние отношения, возраст, половые отправления и пр.

Беспристрастный наблюдатель, отнюдь не увлекаясь отвлеченными предположениями, не доказанными опытом, должен обращать внимание в каждом отдельном случае только на внешние, чувствам доступные изменения в состоянии тела и души больного, только на признаки и припадки болезни, т. е. на уклонения от здорового состояния, которые ощущает сам больной, видят его окружающие и наблюдает врач. Совокупность всех этих признаков представляют собой возможно полную и единственно доступную нам картину болезни во всем ее объеме¹.

Если причина, возбуждающая или поддерживающая болезнь (causa occasionalis) очевидна, то без сомнения необходимо устранить ее прежде всего¹. Но так как и в этом случае болезнь обнаруживается только посредством припадков, то последние должны служить главным и единственным показанием при выборе лекарств, способствующих выздоровлению. Принимая в соображение случайный миазм, на котором может основываться болезнь, и в то же время не упуская из вида других обстоятельств, исчисленных в § 5, врач все-таки должен обращать постоянное внимание на наружное выражение внутренней сущности болезни, т. е. на совокупность² припадков, как на главный и единственный предмет для руководства при выборе лекарств.