Конечно же, мне пришлось нелегко, потому что надо было готовить эти спектакли на английском. Но, признаюсь, это заставило меня штудировать симптоматологию, работать с Материей медикой, и такой способ изучения лекарств в лицах очень мне понравился. Однако все это была теория, и однажды я сказал: "Я живу в ИМКА, и там есть несколько приятелей с разными мелкими проблемами, которые никак не проходят. Особенно я хочу помочь одному из них, который несколько лет мучается от ужасных болей в спине и головных болей. Я собрал симптомы, взгляните, верен ли здесь мой выбор Pulsatilla? — Ваши симптомы точно подходят, — ответил он, — надо дать Pulsatilla. — А в какой потенции? — ХМ". Но как же так? Я привык давать 3-е или самое большее 6-е разведение. Я смотрел на него круглыми глазами, поскольку никогда еще не видел, чтобы кому-нибудь давали подобную потенцию. И я дал ХМ. Спустя три дня мой пациент устроил мне сцену, заявив, что я последний из негодяев, что это было отвратительно, он ни в чем не может себя упрекнуть, а тут после приема лекарства появились обильные выделения из уретры, хотя он ни разу не изменял жене. Поскольку я уже успел внимательно прочитать основные классические работы по гомеопатии, я спросил, не было ли у него подобных выделений из уретры когда-либо в прошлом. "Да, были. — А как ты лечился? — Мне делали промывания нитратом серебра и все быстро прошло, но именно с того времени стали болеть спина и голова. — А что сейчас со спиной и головой? — Я их больше не ощущаю, зато теперь эти выделения. Придется снова идти к доктору, который будет делать эти промывания уретры, как же это мучительно! — Самое главное — не делай этого, — ответил я, — а лучше встань на колени и благодари Провидение, что у тебя последовала такая благоприятная реакция". Чтобы понять это, я когда-то и сам был доведен д-ром Остином до белого каления, но тем не менее он смог мне все объяснить. А мне в свою очередь удалось убедить приятеля, что так работает закон гомеопатии, который заключается в том, что для излечения необходим возврат симптомов, спрятанных в прошлом. Должен сказать, что Pulsatilla вылечила его сразу и от застарелой гонореи, и от болей в спине, и от головных болей. Что и требовалось доказать!

Я также лечил одну испанку, которая приходила к нам в ИМКА гладить белье. В течение нескольких месяцев она страдала от ужасных головных болей, отдающих из затылка в заднюю часть шеи и возникающих по утрам в постели, как только она открывает глаза, что было типично для Nux vomica, и я дал ей одну дозу этого лекарства в ХМ. Когда я встретил ее через несколько дней, она покрыла меня изощренной бранью. Как только она приняла эту дозу, ее целый день рвало, было по меньшей мере двадцать пять приступов неукротимой рвоты. Ее не пустили ни в поезд, ни в метро, а пешком домой дойти было слишком далеко. Тогда она села на тротуар, ломая голову, что делать дальше. Прохожие хотели помочь ей, но убегали, как только возобновлялись приступы рвоты. Это было ужасно, она желала и мне пережить подобное. Этот случай показал мне, что высокие динамизации и в самом деле имеют очень сильное действие и могут вызывать подобные симптомы, и что это совсем не волшебные порошки, как называл их проф. Штигеле из Штутгарта.

Представьте себе, что и меня самого несколько дней мучали ревматические боли в колене, и как только я начинал идти, сразу возникала хромота. Я рассказал об этом д-ру Остину, который задал мне несколько вопросов, осмотрел мое колено и дал одну дозу Bryonia ХМ. Я не поверил своим глазам — десятитысячную! На следующий день боли прошли, а ведь из-за них я хромал три бесконечных дня. Позже он подробно опросил меня, на что ушло по несколько часов в течение двух или трех дней кряду, изучил со всех сторон мой случай и дал мне одну дозу Calcarea phosphorica XM.

Я помню, с каким трудом я возвращался домой после приема этого лекарства. Я жил на 225-й улице, и никогда не забуду, как садился в метро, а потом надо было идти по улице десять минут, и я спотыкался на каждом шагу, шатался как пьяный и чувствовал, будто все мои части тела отбиты. Я всегда страдал от болей в нижней части спины, но в этот день я испытывал невыносимые боли в крестце с шумными сердцебиениями. Помимо прочего, последние несколько лет я был подвержен мучительным сердцебиениям с частыми экстрасистолами. И вот я ковыляю домой, держась одной рукой за мое бедное выпрыгивающее из груди сердце, а другой за спину. Короче говоря, я рухнул в постель и не шевелился двое суток. После этого я сказал себе, что если гомеопатия такова, то для излечения требуется вытерпеть поистине нечеловеческие муки. Будет справедливым добавить, что с того самого момента я навсегда забыл про боли в спине, а сердцебиения меня больше не беспокоили, хотя именно из-за них я был когда-то освобожден от военной службы. Этот случай доказал мне, что конституциональное лекарство, подобранное самым тщательным образом, это не шутка, и заслуживает серьезного отношения.

Тогда я решил сделать своему учителю подарок, выразив, таким образом, признание. Когда я уезжал, отец выделил мне 10 тысяч франков со словами: "Это все, что я могу дать тебе на поездку в Америку, ты можешь истратить это за три дня или за три года, это зависит от того, как ты сам организуешь свою жизнь". Чтобы не тратить лишнего, я не обедал, а завтрак планировал так, чтобы не быть голодным днем и продержаться до ужина. Не было и речи о кино, театрах и прочих развлечениях, зато каждое утро я спускался в метро, чтобы за полчаса доехать с 225-й до 59-й улицы, где жил д-р Остин. В тот день я отправился купить ему розы, но в это время розы продавались по пять франков за цветок, а нужно было шесть цветков, и это была уже весьма ощутимая для меня сумма. Я часто вспоминаю как явился к нему с этими розами в состоянии тяжелого лекарственного обострения и сказал: "Вот, дорогой доктор, примите в подарок эти розы обострения. Ваша знаменитая потенция, знаете ли, совсем меня добила, но я верю, что все это к лучшему!" Растроганный, он заключил меня в объятия, и это была незабываемая сцена. Я изредка принимал это лекарство в высоких разведениях еще два года, и оно излечило все мои недуги, превратив меня из вечно утомленного болезненного юноши в энергичного, крепкого, здорового человека, каким я никогда раньше не был.

Помимо интересного теоретического обучения и наблюдения практических результатов, на меня произвели впечатление еще несколько вещей. Однажды, спустя три месяца ежедневной учебы, я утром пришел к своему доктору, а в 9 часов раздался телефонный звонок, и я услышал, как он говорил своим всегда мягким и спокойным голосом: "Yes, all right, yes, I will come at any time this afternoon or tomorrow — да, я приду в любое время сегодня после обеда или завтра, но сегодня утром не смогу, — No, no, I cannot this morning". Я спросил, что случилось, и он ответил: "Это звонил Джон Рокфеллер, он простудился и боится, что разовьется бронхит, и хочет, чтобы я немедленно пришел, а я ему ответил, что в данный момент занят и приду после обеда или завтра. — Но как же так, отказываться от столь важной консультации из-за меня, это же нелепо! — Нет, мой друг, вы ради меня совершили столь длительное путешествие из Швейцарии, и в моих глазах вы значите больше, чем г-н Рокфеллер. Впрочем, если он сам захочет прийти, пусть приходит, а если нет, то подождет до обеда, ничего с ним не случится. Если бы это был даже сам черт рогатый, то и он не заставил бы меня сейчас никуда идти. Рокфеллер такой же человек, как и все остальные. Врач-гомеопат имеет свои принципы и закон, которые неукоснительно соблюдает. Стало быть, даже если речь идет о г-не Рокфеллере, то я не понесусь к нему сломя голову, как это делали наши собратья, которые лечили его до меня. Открою маленький секрет, который очень вас удивит: именно из-за этого я до сих пор лечу его, потому что ко всем другим он относился как к записной книжке, как к портмоне, а меня он очень уважает, потому что видит, что я отношусь к нему точно так же, как и ко всем остальным". Как вы можете догадаться, эта сцена произвела на меня сильное впечатление.

После такой увлекательной шестимесячной теоретической стажировки в Нью-Йорке он решил отправить меня в Филадельфию, где практиковал д-р Глэдвин — еще один преданный ученик Кента. Я должен был обучаться там три месяца, ассистируя на консультациях и домашних визитах, что дало бы мне уникальную возможность применить полученные знания на практике.

Д-р Глэдвин в моих воспоминаниях ассоциируется с весьма унизительной для меня ситуацией. Этот доктор был известен мне по некоторым письменным работам, а когда я приехал в город Уильяма Пенна (1644—1718, один из отцов-основателей США, основатель г. Филадельфии, первой столицы США. — Прим. перев.), то увидел, что прием ведется в крохотном кабинете, где едва помещаются врач и пациент. Дверь отворилась, и меня одарил поклоном какой-то господин. Я решил, что это и есть д-р Глэдвин. Еще в кабинете за маленьким столиком сидела очень серьезная дама в очках, напомнившая мне учительницу. Оказалось, что это она д-р Глэдвин. Женщина-врач, помилуйте, Боже упаси! Какой обман! Я ведь испытываю ужас перед врачихами. Вот как подшутил надо мной д-р Остин! Если бы он только заикнулся, что это женщина, я бы ни за что не поехал сюда.

Но отступать было некуда, и я сказал: "Я доктор Шмидт". Она сухо ответила: "Да, я получила ваше письмо". И повелительным тоном добавила: "Sit down, садитесь!" Я сел, словно получив удар током. Это было такое категоричное приказание, что я смутился.

— Сколько времени вы работали у д-ра Остина?