— Шесть месяцев.
— Отлично, вот перед вами пациент, проведите опрос и покажите мне, чему вы научились.
Д-р Пьер Шмидт (Швейцария)
Я никогда не опрашивал пациента у д-ра Остина, он сам обычно "брал случай" и разбирал его со мной, но я не вел пациентов один, а тут мне сразу предлагают опросить незнакомого господина, да еще по-английски, да еще и перед этой инквизиторшей. Итак, я мобилизовал все свои таланты и принялся задавать множество вопросов, а затем написал сорок самых выдающихся симптомов, которые, весьма довольный собой, представил экзаменаторше. "All right, — сказала она, — мы все это сейчас разберем". Затем она попрощалась с господином, дала ему что-то принять под язык, и он ушел.
И вот мы принялись разбирать мой труд, а длилось это, представьте себе, два с половиной часа. Она счищала слой за слоем, симптом за симптомом, снимала каждый листочек как с артишока, и не оставила ничего ценного, поймите, вообще ничего, абсолютный ноль.
"Я внимательно следила за тем, как вы задаете вопросы, — сказала она мне. — Здесь он ответил 'да', здесь 'нет', и в этом нет абсолютно никакой ценности. Кроме того, вот в этом месте вы стали упорствовать в вопросе, желая заставить его дать нужный ответ, а значит, ваш вопрос ничего не стоил". В конце концов от всех моих сорока вопросов, которыми я так гордился, не осталось ни одного ценного. Так все мои иллюзии растаяли или, скорее, лопнули как мыльный пузырь, и я все больше чувствовал себя маленьким ребенком и сказал себе, что на самом деле мне еще многому надо научиться в гомеопатии.
Д-р Остин в Нью-Йорке уже преподал мне такой урок и продемонстрировал, что я практически ничего не знаю, и теперь мне была предоставлена еще одна возможность почувствовать себя тупицей. Но я воздаю должное моей новой учительнице за то, что она в конце концов объяснила мне, на основании каких симптомов она назначила лекарство. Затем она принялась меня экзаменовать, задавая весьма неудобные вопросы, например, в чем различие между острым заболеванием и обострением хронического, короткие вопросы об особенностях миазмов, о самом лучшем времени для повторения лекарства, о различии в показаниях лекарств для острого и хронического заболевания, а затем пошел шквал все более и более сложных вопросов, требующих все более мудреных ответов.
Затем мы вместе отправились посещать больных на дому. Я никогда не забуду консультацию пациентки с острым приступом печеночной колики, буквально скрюченной в своей постели, когда удивительно точные вопросы и наблюдательность моей учительницы привели к назначению Natrum sulphuricum 200 с почти мгновенным эффектом. Затем мы отправились на большую ферму, где свыше сорока кур страдали от удушья, их клювы были широко раскрыты и из них высовывался белый язычок, птицы вели себя очень тревожно, было видно, что они задыхаются. Antimonium tartaricum 200 принес очень быстрое улучшение, несколько крупинок растворили в большом сосуде и давали курам из него пить. Потом мы лечили аквариумных рыбок, которые стали вращать глазами. Потребовалась всего лишь щепотка крупинок Gelsemium 200, растворенная в бокале, и вот рыбы оживают, а их глаза перестают вращаться. Это какое-то чудо! Потом мы пошли к большой клетке с волшебными канарейками, некоторые из которых страдали от астмы и перестали петь: немного Ipeca 200, и астму как рукой сняло, а птицы запели по-новому. Я увидел поистине потрясающие вещи!
Так за три месяца мы осмотрели всех ее пациентов. Я не смогу вам рассказать обо всех практических уроках, что услышал или записал в те дни, а также обо всех не только искусных, но и результативных назначениях. У меня появилось ощущение, будто этот человек сделан из какого-то другого, более легкого материала, более воздушного, более "духовного". Ее строгий вид и немного авторитарное поведение объяснялись плохим слухом, и хотя она и носила аппарат, мне все время приходилось говорить громко. Но за всей этой кажущейся суровостью скрывалось чувствительное, щедрое, доброе сердце и очень утонченный и независимый характер. Она называла меня Саншайн, потому что, как она однажды сказала, я был ее лучом солнца. Она была весьма строгой, что типично для жителей Филадельфии, но при этом очень грамотной в своей профессии, и я получил огромную пользу за те три месяца, что мы провели вместе, за что всегда вспоминаю о ней с бесконечной признательностью. Ей было не меньше 67 лет. Она завещала мне свою книгу "The people of the Materia medica world" (Обитатели мира Материи медики), в которой мы можем, например, встретить "Легенду о Pulsatilla и Sepia" или "В бурном океане с Tabacum, Cocculus, Sepia, Petroleum", или "Семья Phosphorus", или "Господин Plumbum, закоренелый холостяк" и множество необыкновенных историй. Она отдала напечатать рукописную книгу машинистке, переплела в красивый кожаный переплет, и теперь я владею этим единственным экземпляром. Она обладала изысканным чувством юмора и была идеальным педагогом.
Нам повсюду твердят, что американцы поклоняются золотому тельцу, а доллар для них самое главное. Однако, признаюсь, я увидел совершенно другую картину: непредвзятость, бескорыстное желание помочь, самопожертвование без всякого поиска выгоды — как раз в Европе я с этим не сталкивался. Благодаря щедрости этих двух американских врачей, в совершенстве обучивших меня гомеопатии и отказавшихся брать плату, я возвращался в Швейцарию с библиотекой, состоявшей из свыше тысячи книг и статей и более чем четырех тысяч лекарств в высоких разведениях, а также вооруженный превосходным теоретическим и практическим знанием гомеопатической науки и искусства. Благодаря д-ру Остину я имею честь обладать собственным реперторием Кента во втором издании с исправлениями самого автора и его личным золотым кольцом, в которое вставлен бриллиант с шестиконечной звездой.