Возвращаясь из Америки, я остановился в Париже, где, согласно правилу д-ра Остина, которое стало и моим, всякий раз, оказавшись в этом городе, я делаю визит почтения на кладбище Пер-Лашез, чтобы возложить на могилу нашего учителя Самуэля Ганемана большой букет в знак признательности от пациентов и гомеопатов

Так после возвращения из Нового Света я стал искать возможности через статьи и выступления распространять ганемановскую гомеопатию. В 28 лет я женился на Доре Нагель, фармацевте, племяннице Агасиза, ученого-натуралиста, основателя знаменитого музея растений в Гарвардском университете в Бостоне. От этого союза родились две дочери, Жильберта и Иоланда, но обе, к величайшему несчастью, умерли одна за другой от летаргического энцефалита в возрасте шести месяцев, несмотря на прикладывавшиеся огромные усилия. Это было тяжелым испытанием для молодого врача, лечившего такие болезни, но не сумевшего спасти собственных детей.

Должен сказать, что я сумел оценить силу характера и убедиться в самоотверженности и доброте некоторых коллег, которые, несмотря на различия воззрений в холодной и бездушной науке, доказали, что у них есть, как говорил Доде, "мускул полый, простирающийся вверх, вниз и во все стороны", то есть сердце. Несмотря на идейные разногласия, из-за которых мы разошлись, я храню огромную признательность д-ру Небелю и моему другу д-ру Лангу, примчавшемуся экспрессом из другого города и заключившему меня в объятия со словами: "Мой бедный друг, по-видимому, уже ничего не поделать, но все же не теряй надежды". Д-р Небель сказал мне: "Послушай, маленькая надежда еще есть, попробуем Lachesis, и если дотянем до 2 часов ночи, то, они, вероятно, спасены". Эти сочувствие и надежда, подпитывавшие меня почти беспрерывно сутками, хотя я и знал, что все напрасно, дали мне огромную силу. Теперь я понимаю, какую силу может дать хоть самая малая надежда, когда врач может предложить еще что-то, еще одно лекарство, которое, возможно, поможет, выиграет еще какое-то время, через которое станет лучше, и это невозможно забыть, так как поистине это и были величайшая сила и небывалое утешение перед лицом той трагедии, что мне довелось пережить. При этом меня очень разочаровал профессор педиатрии, который приехал, быстро и поверхностно осмотрел детей и сказал: "Да, очевидно, это конец, но, послушайте, у меня есть еще одно средство, попробуйте вот это…", и он достал из кармана жилета обрывок какой-то грязной бумаги и стал писать про кашу с кукурузой, овсяную муку и т. д. "Попробуйте кормить их этой смесью". Представьте умирающих детей с температурой 40°, почти в коме; я едва удержался, чтобы не схватить его за шиворот и не выкинуть из дома.

Вот где разница между врачом, называющим себя научным, который смотрит на больного только как на патологический случай, и врачом, который в первую очередь подключает свое сердце, но не забывает и о науке. Вот кем должен быть гомеопат — тем, кто пытается понять, что именно страдает; не дом, но тот, кто в нем живет. Разумеется, он не забывает и о болезни, поскольку невозможно разделить болезнь и больного. Но видя больного, он видит болезнь, тогда как видя только болезнь, научный врач совершенно не видит всего больного, а видит только абстракцию, описанную в книгах, но не существующую в жизни и не делающую больного больным. Именно поэтому врач-гомеопат имеет огромное преимущество перед всеми остальными: он имеет такое ви́дение живой человеческой сущности больного, которого не может иметь врач-аллопат. И тут, господа, я должен вам сказать: будьте всегда смелыми, всегда ищите симптомы или малейшие положительные изменения, способные зажечь луч надежды, это принесет огромное благо для семьи, даже если очевидно, что все кончено. Именно так мы с супругой отдали двух наших девочек в руки Провидения.

Моя супруга увлеклась гомеопатией и стала публиковать статьи о Sepia, Arsenicum, Thuja, Aurum и т. п. в журнале "Propogateur de l’Homоéopathie". Она создала гомеопатическую научную лабораторию для приготовления высоких разведений, от тридцатого до миллионного, которые оказались очень эффективными. Я написал две диссертации на гомеопатическую тему, сначала "Законы и принципы гомеопатии: что они дают современной медицине", а потом "Жизнь Ганемана и его открытия" (потому что первая диссертация не была принята, а ответ декана факультета был такой: "Что это за притязания? Вы не можете нам ничего дать!"), но обе не были приняты. Я помню, как каждый из трех профессоров говорил мне одни и те же слова: "Я в принципе согласен, но должен точно знать, что двое остальных тоже согласятся", и никто так и не согласился. Тогда я был вынужден написать повествование на официальную тему, так как председатель диссертационной комиссии сказал мне в точности такие слова: "Аллопатические траншеи слишком хорошо охраняются". Я принял тему "Дыхательные нарушения при летаргическом энцефалите", предложенную мне профессором, подготовив и написав диссертацию буквально за несколько дней, что принесло мне титул доктора медицины и хирургии Швейцарской конфедерации.

Помимо врачевания, я сильно заинтересовался преподаванием ганемановской и кентианской гомеопатии, и у меня вскоре появились прекрасные ученики, которые от нескольких месяцев до года проходили практическую и теоретическую стажировку в моем кабинете и которые стали гордостью как для меня, так и для гомеопатии. Среди них могу назвать моего брата Роже Шмидта, обосновавшегося в Сан-Франциско, который был вынужден пересдать медицинские экзамены, чтобы получить американский диплом, и ныне практикует гомеопатию с большим успехом, д-ра Райт Хаббард из Нью-Йорка, бегло говорящую на трех или четырех языках, ставшую президентом Американского института гомеопатии, д-ра Белокосси из Денвера — это американцы, затем швейцарца д-ра Кюнцли, практикующего в Санкт-Галлене, д-ра Казе из Анси и многих других французов… все они звезды, истинные маяки, распространяющие свет традиционной гомеопатии как своими знаниями, так и терапевтическими результатами.

Я не ограничился практическими уроками и основал в 1946 г. ганемановскую школу гомеопатии, называемую Лионская Ганемановская группа, в Лионе во Франции, в 140 км от Женевы. Эту школу посещает около сорока молодых врачей, швейцарцев, итальянцев, но прежде всего французов, с которыми я занимаюсь раз в месяц в течение двух дней: в субботу вечером и целый день в воскресенье. Занятия состоят из теоретических докладов, практической работы с реперторием и обсуждения случаев. Все это является плодом щедрого американского образования и изучения моей великолепной гомеопатической библиотеки, единственной в мире, состоящей более чем из двух тысяч томов; почти все книги великолепно переплетены и отмечены печатью с цветком лилии — символом королевской власти и превосходства. Разве гомеопатия не есть именно та вершина, корона нашей терапевтической медицины, что никогда не отравляет, а возрождает, избавляет, освобождает больного от его недугов?

Меня пригласили в Брюссель читать лекции по гомеопатии перед медицинским сообществом, а также в Лондон и в Барселону, где меня приняли в члены Гомеопатической академии Барселоны. Моя клиентура не переставала расти благодаря великолепным результатам, достигаемым с помощью нашего метода. Я стал лечить очень известных политиков, артистов и ученых, имен которых не имею права называть, но если говорить об уже умерших, то могу упомянуть пианиста Падеревского, дирижера Фортвенглера, сэра Эрика Драммонда, лидеров суфизма и бахаизма, г-на Сулье де Морана и других. В 1937 году меня пригласили в Индию, где я провел четыре месяца, занимаясь лечением махараджи и читая лекции по гомеопатии в Лахоре и в Дели. Я был очень польщен, когда там мне изготовили большой фотографический плакат с моим портретом среди портретов двадцати четырех пионеров гомеопатии, начиная с Ганемана.

В 1925 году совместно с несколькими европейскими и американскими гомеопатами я основал Международную гомеопатическую лигу врачей и участвовал в проведении свыше тридцати пяти международных конгрессов лиги, совмещая это с обширной практикой, которая длится вот уже сорок семь лет, и научной работой над важными аспектами Материи медики, философскими вопросами, описанием случаев и многочисленными переводами, среди которых прежде всего хочется отметить французский перевод шестого издания "Органона" в 1952 году, выполненный со старонемецкого текста Ганемана, чему я посвятил пять лет, а также переводы с английского многочисленных комментариев, аннотаций, неизданной биографии и знаменитой "Философии" Кента, полное название которой "Наука и искусство гомеопатии", опубликованной в 1958 году с многочисленными комментариями д-ра Остина, которые он делал, пока учил меня в Америке.

Я был избран президентом Международной гомеопатической лиги врачей, руководил и председательствовал на Международном конгрессе по гомеопатии в Женеве в 1931 году, в Париже в 1932 году, где был удостоен звания почетного президента, а затем в Мадриде в 1933 году.