Теперь возьмем "возбуждение". Трактуя о сердечных возбудителях, д-р Брентон говорит:
Возбуждение замечается по увеличенной энергии сокращений, причем скорость пульса остается прежняя или же уменьшается (стр. 276).
Что же такое "возбуждение"? Это то же, что и для "центра" — не более как название. Это есть название, данное действию, в результате которого получаются известные явления, но название это вовсе не объясняет самого действия. То же самое можно сказать об "угнетении". Когда после дачи лекарства животному являются известные последствия, то действие это называют, смотря по тому, получается ли увеличенная или уменьшенная энергия, "возбуждением" или "угнетением". Но если бы возможно было видеть действие лекарств помимо их окончательных результатов, видеть их в нервных клеточках или в мышечных тканях, то нельзя было бы сказать, какое действие они производят, "возбуждение" или "угнетение".
Из этого следует, что называя проявления лекарственного действия терминами "возбуждение", "угнетение" и т. п., мы не даем настоящего объяснения и не получаем истинного знания. В сущности, мы даже делаем шаг назад. Мы можем иметь точное знание о действиях лекарственных веществ, но когда мы их называем терминами неизвестного, каковы эти термины, то всякое точное знание делается невозможным.
Как доказательство справедливости моих слов и как пример нелепости всего этого стремления к объяснениям, возьмем толстую книгу д-ра Брентона о фармакологии, терапевтике и лекарствоведении. Здесь мы найдем все, что выработано и продолжает вырабатываться трудом Сизифа главными деятелями в этой псевдонауке, не ведущей ни к какому точному познанию, и я попрошу вас взглянуть внимательно на полученные результаты. Если вы найдете в них какое-либо одно полезное терапевтическое средство, которое законным образом может быть приписано этим так называемым объяснениям, то сделаете то, что до сих пор еще не было сделано. Я говорю "законным образом", потому что у этих исследователей есть привычка (не могу сказать, бессознательно или заведомо) брать хорошо известные терапевтические факты, и объяснив их, как они воображают, вслед за тем приписывать открытие фактов объяснению! Я протестую против такого фокусничества.
Но разве не существует истинная наука фармакологии? Истинная наука о действии лекарств? Да, существует. Наука есть знание, и мы, без сомнения, знаем очень многое о лекарственных веществах и об их действии. Но мы должны довольствоваться тем, что знаем действия лекарственных веществ так, как мы знаем силу тяготения, по вызываемым ими явлениям. Мы знаем результат силы тяготения, мы знаем ее законы и с этими познаниями мы можем пользоваться ею настолько же, как если бы знали, что такое эта сила в своей сущности. Мы можем выводить законы, наблюдая ее действия, и до некоторой степени объясняя их, принимая в расчет законы, но в конце концов мы должны сознаться, что объяснение на самом деле не есть объяснение, так как самые законы суть только вывод из замеченных явлений. То же самое мы видим и с действием лекарств. Эффекты, замеченные нами после дачи лекарств, — вот, собственно говоря, все, что мы знаем. Мы можем, сравнивая один ряд эффектов с другим, вывести некоторые законы относительно действия лекарств. Но эти законы не представляют настоящего объяснения действия лекарств, так как сами выведены из замеченных нами эффектов.
Таким и только таким путем возможно добыть точное знание о действии лекарств. Лекарственные вещества выражают свой настоящий характер в тех изменениях, которые они производят в наружном виде и ощущениях лиц, принявших их. Изучение этого составляет истинную науку фармакологии. Если же мы станем истолковывать эти изменения непонятным языком, а именно "возбуждением" или "угнетением" тканей и нервных центров, то лишь запутаем понятие и с твердой почвы факта перейдем в бездну предположений.
Я думаю, излишним будет напоминать вам, что основателем истинной науки фармакологии был Самуил Ганеман. Он первый имел мужество и силу стряхнуть с лекарствоведения накопившуюся на ней веками пыль и дать миру сведения о чистых действиях лекарств. Тогда впервые стало возможно знать настоящей характер лекарств. До того мы могли только знать различные мнения людей о них. С тех пор, как Ганеман указал нам, как это делать, каждый из нас может испытать на себе самом свойства лекарств и, таким образом, получить свидетельство из первых рук.
Когда мы применяем наше знание к пользованию больных, то еще яснее видим бесполезность какого-либо другого способа изучения действия лекарств, помимо наблюдения над его эффектами, проявляемыми ими в целом организме. Основанием для Ганемана служил тот факт, что хинная корка несомненно вылечивает больных перемежающейся лихорадкой. Он задавал вопрос: "Как?" Куллен на это отвечал: тоническим действием на желудок. Это не удовлетворило пытливый ум Ганемана. Он сам, будучи здоров, принял несколько гран хинной корки и нашел, что она произвела в нем состояние, тождественное с пароксизмом перемежающейся лихорадки. Это было не объяснение, но еще факт, и Ганеман сразу оценил его важность. Хинная корка могла не только излечивать больных перемежающейся лихорадкой, но также и вызывать ее у тех, которые не страдали ею. При этом наблюдении у Ганемана блеснула мысль, что целебные силы лекарств познаются не посредством составления объяснительных теорий об их действии, а посредством испытания этого действия на здоровых людях. Картины болезней, являющиеся в людях вследствие влияния лекарств, указывают на болезнь, которую эти лекарства могут излечить. Таким образом Ганеман составил свое "Чистое лекарствоведение". Он просто отмечал положительное действие лекарств и не давал никаких теорий относительно этого действия. Он настаивал, и справедливо, на том, что можно познать лекарства по их следствиям. Действие лекарственных веществ на человеческий организм может быть известно только посредством испытания их на здоровом, неповрежденном организме. Формулирование теорий, объясняющих это действие, более чем бесполезно. Когда нам приходится применять наше знание у постели больных, то положительные действия лекарств дают нам нечто определенное и всегда доступное. Что пользы в том, если бы мы даже знали точно, на какой "центр" действует известное лекарство и что оно "возбуждает" или "угнетает" этот центр, предположив, что мы ясно понимаем значение этих терминов? Если бы вам пришлось применить это "знание" на практике, мы тотчас столкнулись бы с теориями патологии. Прежде чем пользоваться таким знанием, нам нужно знать, какой именно центр в каждой болезни требует возбуждения или угнетения. Но, как всем известно, в то время как факты патологии, явления и ощущения, замечаемые в больных, и посмертные наблюдения достаточно хорошо и ясно познаны, теорий, объясняющих эти явления, бесчисленное множество. И так следует, что наше знание о "центровозбуждающем" действии лекарств совершенно бесполезно, пока существует разногласие в патологических доктринах, между тем как следствия лекарств, наблюдаемые на здоровых, и явления болезни совершенно определенны и на них всегда можно положиться. По клиническим чертам болезни времен Гиппократа узнаваемы и теперь, и характер лекарств в отношении их способности расстраивать здоровье не изменился. Поэтому гораздо важнее для нас в практическом отношении быть в состоянии знакомиться с характером лекарств по их действиям на весь человеческий организм, чем ограничивать эти действия непонятными терминами "возбуждение" и "угнетение".
На Международном медицинском конгрессе, собравшемся в Лондоне в 1881 году, профессор Гексли (Huxley) сказал, ссылаясь на сочинение фармаколога типа д-ра Брентона: