Ганеман рано освободился от владычества сложных предписаний, но и это досталось ему нелегко. В то время считалось высшим признаком искусства соединять в одном рецепте множество снадобий, художественно располагая их под названиями basis, или главного средства, adjuvans, corrigens, diriqens и проч. для "вспоможения", "исправления" и "направления" главного средства. Когда Ганеман решился давать только одно лекарство за раз, то он не мог не чувствовать и некоторого стыда при мысли, какое низкое мнение возымеют о нем аптекари, получавшие плату соразмерно длине рецепта. Мнение аптекарей о Ганемане с течением времени не улучшилось.
В 1797 г., через год спустя после появления его знаменитого "Нового принципа", Ганеман поместил в "Журнале Гуфеланда" другую статью под заглавием "Непреодолимы ли препятствия относительно достоверности и простоты в практической медицине?" В этой статье он высказывается так:
Кто нам скажет, не действует ли вспомогательное (adjuvans) или исправляющее (corrigens) средство в многосложном рецепте как основание (basis), и не придаcт ли составное средство (соnstituens) другого направления всей смеси? Если главное средство есть настоящее, нуждается ли оно еще во вспомогательном? Не появляются ли большие сомнения в его соответствии, если оно еще требует исправительного средства? Или не требуется ли еще направляющего средства (dirigens)? Думаю! Для того чтобы закончить пестрый ряд и удовлетворить требованиям школ… Чем сложнее наши рецепты, тем темнее становится во врачебном искусстве… Как же нам жаловаться, что наше искусство темно и запутано, когда мы сами его затемняем и запутываем?1
В том же 1792 году, когда он смело выступил против кровопускания, Ганеман выказал свое мужество, отступив от традиций своей профессии в другом важном вопросе. В его время и долго спустя с душевнобольными обращались как с дикими зверями. Ганеман протестовал против этой жестокости, и его излечение ганноверского тайного секретаря Клокенбринга составляет исторический факт. "Я никогда не позволяю, — говорит он, — наказывать сумасшедшего ударами или другими болезненными телесными наказаниями, так как за неумьшленность наказания не существует, и потому что эти больные заслуживают только сожаления, и от такого сурового обращения постоянно становятся хуже и вряд ли когда-нибудь исправляются". После полного выздоровления от умопомешательства, Клокенбринг "часто со слезами" показывал Ганеману "остатки мозолей от веревок, которые прежние его сидельцы употребляли для того чтобы сдерживать его в границах"2.
Таким образом, Ганеман предупредил другое улучшение в медицинской практике, неосновательно приписываемое новейшим английским врачам. Честь и слава последним за то, что они сделали в этом отношении, но первоначальная мысль принадлежит не им, а Ганеману.