Позвольте же мне начать здесь с себя не потому что я в споре этом указал более другого, но потому что я сам себе ближе, могу говорить о себе подробнее, отчетливее, утвердительнее, нежели о каком бы то ни было постороннем лице, потому что здесь нам дорог только собственный опыт.
Я обучался в Дерптском университете. Там в мое время говорили о гомеопатии как говорят обыкновенно о проказах Картуша. Мне и в голову не приходило спорить или даже сомневаться; я слепо верил бесконечно уважаемым мной и поныне наставникам, и мне казалось горько и больно, что такой дерзкий обман мог найти столько последователей и поборников. Но мне случилось однажды увидеть своими глазами, что жаба (angina tonsillarum) была излечена совершенно в течение нескольких часов одним гомеопатическим приемом. Наблюдение это крайне меня поразило. Но утро вечера мудренее. Переспав ночь, я устыдился легковерия своего и старался сам себя убедить, что это или обман, или ошибка в наблюдении с моей стороны, или случайность. Но каково было мое изумление, когда один из самых основательных, положительных и осторожных ученых наших, а именно г. профессор Замен, заметил однажды в клинике мимоходом, что несмотря на все недостатки гомеопатического лечения, действенность бесконечно утонченных снадобий не подлежит в иных случаях никакому сомнению, и присовокупил еще со свойственной ему убедительной сухостью, не терпящей никакой лжи, что он сам испытал неоднократно действие этих средств. Это было сказано человеком, к которому я питал бесконечное доверие. Я не спал почти всю ночь: так работало во мне сомнение, недоумение и жажда познать истину. Но вскоре здравый рассудок взял верх: я привел себе на память все доказательства ничтожности бесконечно растертых и разжиженных снадобий; я старался не думать более об этом диве дивном, чуде чудном, от которого у мыслящего человека должна вскружиться голова и ум может зайти за разум. Короче, удобнее и сообразнее со здравым смыслом было не верить, и я не верил.
Вслед за тем, вступив на поприще службы, слышал, видел и читал я одни только жалобы на обман и наглую ложь гомеопатов. Военная жизнь и походы удалили меня от способов познать и испытать дело это основательно. Я не имел случая сойтись ни с одним порядочным, знающим, совестным гомеопатом; я сходился с одним или с двумя такими, какие есть и аллопаты, и которые, если не грешу, позволяли себе шарлатанить. Они в числе выздоровевших от холеры показывали таких, которые в другой были болезни. Это вовсе отбило и веру, и уважение мое к этой школе: негодование мое возрастало и усиливалось, и я острил над гомеопатами, где и как случалось, полагая, что подобная галиматья и небывальщина достойны одного только посмеяния. Наконец сошелся я после долгой разлуки с человеком мне очень близким и несказанно многоуважаемым: достоинства его оценены уже ныне всей столицей. Признаюсь, мне льстило, что мы сошлись с ним во мнениях о гомеопатии и в выводе из мнимых опытов наших. Я не призадумавшись принял предложение его осмеять школу эту по достоинству ее в глазах всех благомыслящих людей, выставить ее во всей наготе ничтожества, предостеречь легковерных и опозорить обманщиков. Следствием этого была составленная нами выдержка из книжки Симона, статья, напечатанная в 1833 году в "Сыне Отечества". Статья эта доказывает, что я без предубеждения приступил впоследствии к опытам в пользу гомеопатии. Написав и напечатав подобную статью, право, нелегко решиться даже на новые опыты, и еще труднее убедиться в несправедливости своей и покаяться, признать всенародно вину свою... Eй-eй, никому не придет на ум клеветать подобным образом на свою голову, и легче, в десять раз легче и благоразумнее, но, конечно, не честнее, было бы остаться упорно при своем или по крайней мере молчать, сказав: спорь и реши, кому охота; я свое сделал и теперь в стороне!
В таком положении было дело это, когда наконец судьба свела меня с человеком1, который держался учения гомеопатов с такой твердой непоколебимой уверенностью, что после долгих прений (которые всегда оканчивались с моей стороны тем, что я клялся не верить, потому что не могу, покуда не убедят меня собственные мои чувства), я просил и требовал опыта над самим собой, и опыт был сделан, и не один, а столько, сколько нужно было для совершенного убеждения, для устранения всякого сомнения о случайности постороннего влияния. Подробности опытов этих рассказал я уже в другом месте2, и не стану их Вам повторять.
Теперь я осмелюсь спросить, что мне оставалось делать, верить ли или не верить, когда я многократно испытал на себе самом и на других действие дециллионных долей, держаться ли теории умозрения, которое говорило мне тогда и говорит теперь, что все это вздор и быть не может, или верить опыту, тому ощущению, которое напоминало мне ежеминутно о перемене, произошедшей в состоянии здоровья моего? Прикажете ли, несмотря на все личные для меня невыгоды, признаться откровенно, что верю, неохотно, принужденно, но верю поневоле, или нагло запираться и подымать по-прежнему дело на смех, вопреки совести и собственного убеждения? Я знаю по опыту, что нелегко отступиться от слова, за которое по крайнему разумению и убеждению стоял горой; нелегко принять и отстаивать другое, которое там называл доселе исчадием сумасбродства или обмана. Насмешки, толки и пересуды — все это может устранить и застращать даже и честного, благомыслящего человека. На тебя будут указывать как на какого-то переметчика; немногие тебя поймут, немногие из немногих поверят чистоте твоих действительных намерений; станут искать скрытых причин и пружин, побудивших тебя отщетиться, отложиться — словом, я сам вижу, что гораздо выгоднее, спокойнее и безопаснее было бы остаться при старом мнении своем, предоставить спор ретивым охотникам, притаиться в тени и отдать дело на власть судьбы.
Я испытал на себе два средства: древесный уголь и поваренную соль, то и другое в гомеопатических приемах. Я испытывал средства эти несколько раз, получал порошки за печатью и запечатанную же записку, в коей под номером показано было, что заключалось в порошке. Я записывал припадки впоследствие приема, и потом уже распечатывал записку, и ни разу чувства мои меня не обманули: ни одного разу пустой сахарный порошок не оказывал на меня действия, если я не принимал его непосредственно за лекарственным порошком; ни разу припадки от различных средств не были одинаковы или от одного и того же средства различны. То же нашел я, делая опыты над другими. Само собой разумеется, что опыты эти должны быть сделаны со всей строгостью, отчетливостью и добросовестностью под руководством гомеопатического врача, и что нельзя удовольствоваться одним или двумя опытами, но исследовать дело с терпением и постоянством.
Неверующие скажут мне на это как обыкновенно: ты ошибался, тебя обманывали, или ты обманывал сам себя. Это, конечно, ответ самый короткий и самый естественный. Если мне кто-нибудь рассказывает вещь или дело, которое считаю бессмысленным, и говорит при этом: "Я сам видел, сам испытал", тогда мне остается только отвечать ему: или ты лжешь, или ты плутуешь и ошибаешься.
Друг и собрат мой, не признавая опытов моих довольно убедительными, приступил сам к опытам и напечатал и письмо мое к нему, и отчет опытов своих. Но последний, по моему мнению, также не совсем удовлетворителен, небеспристрастен. Подробный разбор всего этого был бы утомителен для Вас, и кроме того не повел бы ни к чему; словопрения в этом деле только отводят от меты, а не приближают к ней.
Положим, что действия гомеопатически приемов на здорового человека столь слабы и незначительны, что могут подвергнуться сомнению; положим, что этим путем трудно доказать то или другое; что предубеждение с обеих сторон видит в одном случае действие, где его, может статься, нет вовсе, а в другом не видит его там, где оно есть. Но неужели опыты над больными, где обстоятельства допускают опыты эти и искусный гомеопат ручается за успех, которому больной верит и охотно предается воле гомеопата — неужели опыты эти, сколько-нибудь продолжительные, могут еще оставить неверующего в недоумении? Нет, этому я не верю. Опровергают только те, которые не наблюдали вблизи действия гомеопатов и лечение их; а кто видит и испытывает сам, тот верит. Я приступил к опытам над больными.
С лишком четыре года прошло уже с тех пор, как переменил я вовсе род службы и самое звание свое, оставил, как говорится, врачебную практику и вовсе не занимаюсь лечением. Для меня относительно выгод житейских решительно все равно, та ли, другая ли школа первенствует, а это, позвольте заметить, обстоятельство немаловажное. Нехотя, и даже, может быть, иногда без самосознания, люди упорно держались той или другой стороны, потому что она доставляла им не только способы существования, но довольство и избыток.