В диалектических софизмах, в смелых утверждениях (и бесстыдном самовосхвалении), а также в пренебрежении бесконечным многообразием природы, проявляющимся в разнообразии болезней и лекарств, все известные основатели медицинских сект, однако, были далеко превзойдены этим вводящим в заблуждение полуэмпириком Брауном1. Хотя сам он не занимался лечением болезней, он свел все возможные лечебные соображения к возбуждению и ослаблению возбуждения и представил миру величайшую из всех медицинских нелепостей: будто существует всего лишь два или три заболевания, различающиеся между собой только большей или меньшей степенью возбуждения и соответствующим запасом возбудимости. К этому легко адаптируется соответствующая терапия: "Ищите стимулирующие вещества и наименее стимулирующие2: это истинные лекарства". И относительно первой из этих целей, как я представляю, одного или двух лекарств будет вполне достаточно. Если бы он стремился избежать противоречий, ему следовало бы назвать лишь по одному быстродействующему и одному длительно действующему средству как instar omnium3, а не несколько, ибо если одно средство способно делать все, то зачем тогда нужно несколько?
Впрочем, однако, он чувствовал несостоятельность своих упрощений, может быть, он сам испытал, что пьяница не мог бы обменять свой коньяк на мускус или камфару. Для того чтобы завершить свое учение, он вынужден был проигнорировать даже доступные факты и повседневный опыт.
Однако мне нет нужды разбирать все противоречия, которые он, должно быть, ощущал в собственной системе, или ту цену, которую ему пришлось заплатить, отвергая самые очевидные факты ради того, чтобы стать основателем совершенно новой, неслыханной прежде секты. Достаточно сказать, что, по-видимому, ни один медицинский сектант не знал природу хуже него, но никто не умел лучше его посредством обманчивых силлогистических рассуждений возводить несколько истинных положений (которые, благодаря новому углу зрения, под которым он их представил, казались новыми) в ранг единственно важных; скрывать все недостатки своей системы туманностью изложения; и столь деспотически утверждать превосходство своего утонченного ума, что все остальные несомненные истины теряли значение. Вероятно, он и сам признал бы, что одурачил весь мир, если бы чрезмерное употребление его собственных "диффузных стимулов" позволило ему прожить дольше.
Journal der practischen Arzneykunde und Wundarzneykunst, Bd. XI, St. 4, 1801, S. 3–64
Перевод Зои Дымент (Минск)
Нет такой абсурдной теории, которую бы не отстаивал какой-нибудь софист, и во все времена мания упрощения была главной ширмой для создателей систем первого ранга.
Так, один в своей теории утверждал, что мир был создан исключительно из огня, другой — что мир образовался из одной воды, третий утверждал, что все живые существа сотворены из одного яйца, Декарт приписывал Вселенной воображаемый позвонок, алхимики силились свести бесконечное разнообразие химических веществ к треугольнику соль — сера — ртуть. Почему их беспокоило многочисленное разнообразие металлов? Они гордились, что диктаторски зафиксировали семь металлов, и к ним они ложно и смело относились как к одному исходному веществу, семени металлов. Что иное, кроме гордой мании упрощения, определило место для нашего маленького земного шара как конца и центра всего творения и создало представление, что тридцать тысяч солнц, разбросанных по всему пространству, не более чем лампы для освещения Земли?
Тем не менее я чувствую, что спровоцирован умником, который собирался охватить всю медицину, хотя он сам едва знаком с другими болезнями, кроме, пожалуй, подагры4, нескольких случаев ревматизма, катара, кровотечений и злокачественного крупа.
От его теоретических грехов, о которых я не должен говорить здесь, я возвращаюсь к тому, что непосредственно касается лечения болезней.
Никогда не существовало учения, настолько рассчитанного на то, чтобы ввести в заблуждение практического врача, и никакое другое так не опасно для новичка.