в непоследовательности, в нечестности, в торговле чужим именем, если мы свободно, настолько, насколько считаем нужным, используем средства традиционной медицины,
а также
за подобные действия друзьями, придерживающиеся более жестких рамок, в предательстве.
Он утверждает, что нет оснований для таких обвинений и что, поступая так, обвинители ведут себя неприлично. Обвинения выдвинуты, факты признаны, но ни у противников, ни у друзей нет оснований для выдвижения таких обвинений, и это неприлично! О, какая скромность! Воистину, просто верх скромности! Оратор, по сути, утверждает, что ни аллопаты, ни гомеопаты, ни образованные люди, нуждающиеся во враче, не вправе судить о принципах гомеопатического искусства врачевания. Они не имеют права ни принимать учение Ганемана, ни прислушиваться к убедительным свидетельствам множества искренних и честных врачей, которые успешно применяли на практике эти принципы, эти правила и положения, и находили их всегда достаточными, истинными и надежными во всех отношениях. Неоднократно ученого оратора и его друзей просили прочитать Блэкстоуна о доказательствах1. Разве положительное свидетельство одного специалиста не является более весомым доказательством, чем свидетельство сотни людей, не разбирающихся в обсуждаемом вопросе? И поэтому мы снова задаем вопрос: являются ли принципы гомеопатической школы безошибочным руководством в искусстве врачевания? Специалисты, которые на протяжении всей своей жизни, как д-р Данн, руководствовались старыми ориентирами, ведя долгую и успешную практику, те добрые и верные люди, ушедшие до нас, а также многие живущие сейчас, с готовностью и радостью отвечают на этот вопрос утвердительно. В то же время люди, которые, по их собственным признаниям и высказываниям, никогда — повторяю, никогда! — не ценили эти принципы, которые никогда не применяли их правильно, разумно или усердно, отвечают отрицательно. Снова и снова этих людей, дающих отрицательный ответ, просили привести пример. Ни разу, повторяю, ни разу, никто из них не сообщил о случае болезни, которую он без успеха лечил в соответствии со строгими гомеопатическими законами, правилами и положениями, или о случае, когда после очевидной неудачи такого лечения, больной был вылечен с помощью "традиционной медицины". Пока они или кто-либо из них, этого не сделают, их отрицательные свидетельства совершенно ничего не стоят. Существует еще лучший способ доказать превосходство смешанной практики над строгой гомеопатией, способ очень простой. Пусть эти смешивающие различные методы врачи и эклектики опубликуют свою статистику смертности, и пусть последовательные гомеопаты сделают то же самое. Конечные результаты этих противоположных подходов наглядно покажут в цифрах, чья эффективность лечения значительно выше. Сэр Джон Форбс2 поступил именно так, и его данные продемонстрировали, что гомеопатия, тогда еще не настолько испорченная отступлениями, как ныне, лечила лучше, снижала смертность и сокращала продолжительность болезни по сравнению с результатами, которые давала обычная практика. Пока же аллопаты и гомеопаты будут повторять свои обвинения, потому что каждая сторона уверена в своей правоте. А пустые похвальбы оратора, который, должно быть, брал уроки у ораторов в Бельвилле3, будет проигнорирована всеми разумными врачами обеих школ и народом.
Оратор наконец разбирает завалы, под которыми зарыта собака. Как воскликнул один из персонажей Шекспира, "Клади деньги в кошелек!"4 Оратор говорит:
А что касается наших пациентов, они так же свободны в выборе своего врача, как и врач в выборе своих лекарств.
Это верно. Если врач был выбран, потому что практикует гомеопатию, то он и должен назначать гомеопатический препарат. Но оратор корректирует это правильное суждение, и продолжает:
Они могут обратиться к нему, потому что он убежденный гомеопат, но у них нет ни права, ни на самом деле достаточной компетенции, чтобы диктовать ему, в какой мере его убеждения должны влиять на его лечебные методы.
Совершенно верно. Врач представляется гомеопатом, и больной доверчиво обращается к нему. Теперь врач предлагает назначить, например, слабительное, или, если пациент испытывает сильную боль, подкожную инъекцию морфия. Разве в таком случае не будет верхом мудрости для обманутого больного вежливо отказаться от услуг этого притворщика? Оратор думает иначе: больной не имеет права знать принципы гомеопатии; больному не должен пытаться отличить истинного гомеопата от притворщика; неразумно разделять теорию и знание, а при отсутствии знания теория будет определять выбор лечебных средств врача, даже если они относятся к традиционной медицине. Больной ожидает, что его врач обладает необходимыми знаниями для гомеопатического лечения, но в любом случае притворщик, даже будучи разоблаченным, набивает деньгами кошелек. И вот этот свободолюбивый преисполненный великодушия притворщик, завершая свою речь, заявляет:
Если его [притворщика] лечение не настолько чисто гомеопатическое, как того хотелось бы им [пациентам], им остается только выбрать врача, который больше соответствует им взглядам.